- Могу представить Марии Викторовне, очаровашка и фантазерка, - сказал Богров.
- Подумаю, - весело пообещал фон Коттен. - Дмитрий Григорьевич, ваш последний заработок в Киеве был каков?
- Сто пятьдесят в месяц.
- В столице траты больше, управитесь?
- Не деньги меня подвигли на то, чтобы пойти на службу по охране империи, - ответил Богров. - Настало разочарование в коллегах по партии, сплошное вырождение, экспроприация сделалась самоцелью...
- Поражаюсь я Федору Михайловичу, - заметил Коттен, - его "Бесы" истинное прозрение, их надобно в классах изучать, наравне с законом божьим.
- Оттого-то и ненавидят это произведение так яростно товарищи революционеры, - сказал Богров. - Их можно понять, ибо ничто так не страшно их взбалмошным кровавым идеям, как талантливое слово. Я подчас думаю, что большой писатель в чем-то посильнее охранного отделения, коли он исповедует общую с нами идею.
Еленский вдруг рассмеялся:
- Горький, например...
...Уговорились, что Богров займется социалистами-революционерами, благо присяжный поверенный Самуил Кальманович постоянно защищал членов этой нелегальной партии, да и сам числился их симпатиком, а оттого проходил по надзорному наблюдению охранки.
Жалованье Богров получал регулярно, особо интересных материалов не давал, щ и п а л по мелочи сплетни в околореволюционных кругах, помаленьку з а к л а д ы в а л новых знакомых, принявших его в число приятелей; потом затосковал, не вынес петербургской слякоти, колкостей здешних студентов и курсисток и, встретившись с Коттеном в "Малоярославце", обговорил себе командировку на Лазурный берег, в Париж, Висбаден и Женеву.
Незадолго перед отъездом попросил о внеочередной встрече, притащил письмо.
- Эсерочка просила передать Лазареву и Булату, - сказал он, - совсем тепленькое, прямиком от товарищей Чернова и Авксентьева.
Коттен взял с собою письмо; симпатических чернил не было, вполне безобидный текст; установили Егора Егоровича Лазарева; журналист, связан с эсерами, но к их боевой группе не принадлежит. Булата охранка знала прекрасно, член Государственной думы, трудовик.
Попросив Богрова задержаться с отъездом, Коттен письмо ему вернул, предложил отнести по адресу и, поигрывая десертным ножичком, сказал:
- И - просьбочка есть одна, Дмитрий Григорьевич... Не составило бы для вас труда как-то потеснее сойтись с Лазаревым, а? Он интересует нас, волк, тертый-перетертый... У него есть два связника - "Николай Яковлевич" и "Нина Александровна", оба выходят напрямую к руководству эсеровского ЦК... Они нам нужны... Не получилось бы у вас, а? Хоть какую-нибудь зацепку к явкам?
- С пустыми руками к Лазареву нет смысла являться, Михаил Фридрихович, коли он тертый волк...
- Предложите ему что-нибудь, - аккуратно посоветовал Коттен. - Вы ж в изобретательстве комбинаций - дока...
- Эсера можно пронять только предложением террора...
- А почему бы и нет?
Богров растерялся:
- Михаил Фридрихович, но ведь это... Это...
- Это подконтрольно с самого начала, Дмитрий Григорьевич. Это комбинация... Естественно, фиксировать в делах мы ее не станем, а вдруг Лазарев клюнет?
- Но ведь они в терроре делают ставку на центральный акт... У меня не повернется язык предлагать террор против государя...
- Упаси господь, сохрани и помилуй! Это - ни в коем случае! Подумайте сами, кого можно назвать, только чтоб не из царствующего дома, вы совершенно правы, такое - немыслимо!
...Лазарев оказался седым добролицым великаном с детскими голубыми глазами. Прочитав письмо, сжег его в камине, деньги, лежавшие в нем, бросил в ящик, поднялся из-за стола, заваленного рукописями, - встреча происходила в редакции "Вестника знания", на Невском, - и спросил:
- Нуте-с, а теперь представьтесь мне толком, милостивый государь.
Разговор был хорошим, добрым; оказалось, что Лазарев прекрасно знает и Кальмановича, и старшего товарища Богрова по Киеву, идейного анархиста Рощина, вместе сидели в тюрьме.
- Егор Егорович, - сказал в заключение Богров, - было бы очень славно, ответь вы мне на один вопрос...
Лазарев белозубо улыбнулся:
- Чего ж на один только? Я готов и на большее количество вопросов отвечать, коли смогу...
- Готова ли ваша партия...
- Какую вы имеете в виду?
- Егор Егорович, я в революционном движении седьмой год, вы, думаю, знаете об этом, да и легко проверите сегодня же... Мне прекрасно известно, что вы эсер, и не мне одному сие ведомо, что ж из этого секрет полишинеля делать... Так вот, готова ли ваша партия санкционировать покушение на ...скажем, министра юстиции?
- Окститесь, милый, да кто ж на это пойдет?
- Я, - сказал Богров, помедлив малость, и побледнел даже от того, что представил себе на самом деле, как он поднимает руку с бомбой и швыряет ее под колеса автомобиля, в коем следуют сенаторы и министр юстиции империи; он явственно услышал глухой взрыв, почувствовал, как кровь прилила к щекам, увидел стремительно шапки газет с его именем на всех языках мира и потянулся задрожавшей рукою за папиросой...
- Вы это бросьте, - ответил Лазарев, - на улице б к первому встречному подошли с таким предложением, право! Вы мне лучше объясните, каким образом это письмо с восемьюстами франков оказалось у вас?
- Я же объяснял, - нахмурился Богров. - Желаете выслушать еще раз?
- Да, будьте любезны.
- Вы не верите мне?
- Я проверяю вас, - ответил Лазарев. - И не считаю нужным скрывать это.
- Женщина, которая привезла письмо из парижского ЦК, моя подруга детства, Егор Егорович... Она должна была вручить деньги для "деревни" Кальмановичу, но он на троицу уехал к себе на дачу, в Финляндию... Ваш журнал тоже был закрыт... Я вызвал Кальмановича телеграммой, он прочитал эти письма, спросил Лину, кто их передал, какой идиот решился всучить девушке, далекой от политики, партийные документы... Она ответила то же, что говорила мне: сестра Кальмановича, курсистка Юля. Поскольку у Лины не было денег и она вполне благонадежна политически, Юля пообещала, что брат уплатит ей за это сто пятьдесят рублей... Вот, собственно, и все... Кальманович вернулся к себе на дачу, а мне сказал прийти к вам... Я - пришел...
- Лина привезла одно письмо?
- Два.
- Кому адресовано второе?
- В Государственную думу...
- Булату?
- Да.
Лазарев протянул руку: