- Спасибо, - ответил Дзержинский, потом вдруг нахмурился и переспросил: Когда вам отдавала белье госпожа?
- Три дня назад, - ответила служанка. - Когда госпожа вернулась из Парижа.
- В Париж госпожа уехала недели две назад? - вопрошающе уточнил Дзержинский.
- Нет, - ответила служанка, - десять дней назад. А вернувшись, сразу же попросила взять в стирку белье...
Когда дверь затворилась, Дзержинский поднялся и спросил:
- У вас курить ничего нет?
Николаев удивился:
- Вы, сколько помню, почти не курили.
- Хорошо помните.
- Так и не курите, не надо. Пошли ужинать лучше, а? Вкусно угощу.
- Джон Иванович по-прежнему в добром здравии? - словно бы не слыша Николаева, спросил Дзержинский. - Все такой же веселый?
- А чего ему горевать? Россия с япошками завязла, родине его от этого выгода, дивиденды будут, а он деньги в калифорнийском банке держит, хоть помирать собирается при мне.
- Как вы думаете, он согласится выполнить мою просьбу?
...Гуровская вернулась сразу, как только вышел Николаев. Было поздно, и Гартинг, казалось ей, не должен прийти сейчас, да и Дзержинский, видимо, сразу откланяется.
- Ну, все хорошо? - спросила она. - Я, по правде, не хотела вам мешать, потому и ушла.
- Напрасно вы это, - сказал Дзержинский. - Право, напрасно. Тем более что путного разговора у меня не вышло.
- Кто этот господин?
- Эсер-боевик. Готовит крупную экспроприацию в Варшаве.
- Видимо, не женевский?
- Да. Он все больше в Лондоне или России. Можно я позвоню?
- Конечно, пожалуйста...
Гуровская вышла в другую комнату. Дзержинский проводил ее задумчивым взглядом, назвал телефонистке номер, потом чуть прижал пальцем рычаг, чтоб отбой был, и сказал:
- Николай? Это я. Через три дня, с московским поездом, в четвертом купе первого класса поедет дядя с багажом. Пусть его встретят на границе. Его узнают: он в красной шапочке с помпоном, плохо говорит по-русски. Он передаст красный баул Станиславу. До встречи.
Гуровская появилась через мгновенье после того, как Дзержинский положил трубку.
- Чаю хотите? - спросила она.
Дзержинский оглядел ее фигуру, лицо; вымученно улыбнулся и ответил:
- Спасибо. Я пойду. У меня что-то голова кружится.
- Так вот и надо чаю, обязательно стакан крепкого чая. Я сейчас, мигом кликну!
Дзержинский не мог подняться с кресла - его давила тяжесть: он ни разу в жизни не видал провокатора так близко.
(Когда жандармы провели по перрону Джона Ивановича, а следом носильщик поволок огромный красный баул, "Пробощ" вспрыгнул в вагон и, прилипнув к окну, тяжело засмалил папиросу.)
Дзержинский аккуратно сложил телеграмму "Пробоща", сообщавшую о задержании Джона Скотта, спрятал ее в карман и задумчиво посмотрел на Розу Люксембург, собравшую актив польских социал-демократов в Берлине.
- Вот так, - сказал Дзержинский. - Теперь понятно, от кого шли провалы в Варшаве и Лодзи. Понятно, кто погубил Мацея Грыбаса.
- Случайность исключена?
- Сотая доля вероятия, - ответил Дзержинский. - Она знала Грыбаса и, к счастью, никогда не встречала Каспшака. Может быть, поэтому Каспшак продолжает работу.
- Предложения, товарищи? - спросила Люксембург. - Какие предложения?
- Роза, - поднялся бородатый, седой - один из "стариков". - В Лодзи, Петракове и Варшаве повешены семь человек. Начинается суд над Мацеем. Наш ответ сатрапам может быть одним: казнь провокатора.
Дзержинский прикрыл веки пальцами - было видно, как они подрагивали.
- Роза, - член Главного правления был быстр, нервен - ноздри трепыхали, товарищи. Событие это чрезвычайное. "Птаха", которую мы все знали, которой помогали, готовили к экзаменам, кормили...
- Это словопрения, - перебила Люксембург. - Прошу по существу вопроса.
- Это не словопрения! Это сердце мое!
- И это словопрения, - так же сухо перебила Люксембург.
- Хорошо. Я - за немедленный партийный суд.
- Следующий?
- Суд.
- Пожалуйста, ты?
- Казнь.
- Ты?
- Казнь.
- Юзеф?
Дзержинский тяжело поднял покрасневшие веки, поднялся.
- Я против.
- Мотивация? - по-прежнему бесстрастно осведомилась Люксембург.
- Когда меня спросили: "Случайность исключена?", я ответил: "Сотая доля вероятия".
В комнате было тихо, и тишина была давящей, ожидающей, готовой вот-вот смениться всеобщим шумом. Дзержинский чувствовал это и медлил специально, чтобы заставить товарищей не столько себя слушать, сколько принять его точку зрения или уж во всяком случае не сразу отвергать ее.
- Мы уподобимся социалистам, - продолжал Дзержинский, заставляя себя говорить тихо и медленно. Он понимал, что если даст волю порыву - разыграются страсти, и он вынужден будет подчиниться воле большинства. - Суды, слежки, казни, кровь, террор - не наш метод. Если Гуровская провокатор "идейный", если она сама пришла - это одно дело, но коли юную девушку сломали, вынудили жандармы? Надо же думать реально - до тех пор, пока существуем мы, будет существовать охранка. Может быть, целесообразней быть воспитателями, чем карателями? Может быть, следует беспощадно и методично к а р а т ь тех, кто есть главное зло, - охранку? Я не убежден, что бывший народоволец Лев Тихомиров сам с т а л нынешним монархистом Тихомировым, - его к этому п р и в е л и. А жил он в Швейцарии. Кто привел? Каким образом? Сломали? На чем? Если мы убедимся до конца, что Гуровская служит охранке, наш долг заключается в том, чтобы дать ей возможность принести покаяние, открыв нам всю правду о своем падении. Если она откажется от этого - тогда мы публично оповестим о ее провокаторстве в социал-демократической прессе мира.
- Какими доказательствами это будет подтверждено? - осведомилась Люксембург.
- Неопровержимыми.
- У тебя есть такая возможность?
- Возможности пока нет, но я ее заполучу.
- Каким образом?
- Я начну и г р у.
- С кем?
- С заграничной русской агентурой, - ответил Дзержинский, как бы давая понять, что подробнее говорить он не готов.
- Товарищи, прежде чем приступим к голосованию, угодно ли будет выслушать мое мнение? - после короткой паузы спросила Люксембург. - Я должна согласиться с Юзефом. То, что предлагаете вы, идет от сердца, без раздумий о стратегии, то есть о будущем. То, на чем настаивает Юзеф, есть мнение человека, заглянувшего вперед, в то туманное далеко, что не каждому дано видеть. Юзеф прав: мы не можем повторять тактику наших социалистов или русских эсеров. В этом локальном эпизоде должна проявиться наша позиция - либо таинственный суд, казнь, которая позволит здешней полиции раздуть очередное дело об анархистах и пугать этим массы, либо же открытое, пренебрежительное, свидетельствующее о нашей силе, оповещение в печати: "Такой-то или такая-то состоит сотрудником охранки. Предупреждаем об этом всех товарищей по борьбе". Теперь прошу голосовать...