— Тебе повезло, — говорит она скрипучим голосом, подоткнув одеяло в ногах, прикрывая обнаженные ступни, и принявшись полоскать тряпку в отваре. Жар исходил из медного таза, стебли полыни плавали по поверхности бурой, маслянистой жидкости. От каждого движения от воды исходил плеск и стойки аромат, вызывающий зуд в носу.
— Мало кто выживает от нападения, — говорит она и ее ловкие руки натирают тряпку. Она окунает ее еще раз, выжимает и принимается за ладони женщины, обмякшие вдоль тела. Горячая ткань обжигает кожу, оставляет ощущение легко жжения, но в голове начинает проясняться и жизнь возвращается в молодое тело, проступая румянцем на щеках. Болезненная бледность отступает.
— Бог тебя помиловал, — говорит она, обтирая плечи и принимаясь за щеки, которые мгновенно вспыхнули пунцовым огнем, — Теперь тебе нужно опасаться, — говорит она, пока полынные эфиры проникают в кожу и женщина резко усаживается на кровати, закашлявшись.
— Не городи ерунды, — отвечает ей громогласный мужчины, вошедший в маленькую комнатушку с печью, кроватью, крохотной тумбой и маленький квадратным оконцем, выходящим прямиком на дорогу.
Вид у него, как у громадного медведя. Кулаки, что молотки, рыжеватый волос покрывает все тело, волосы на голове завиваются медной проволокой. Он сбрасывает принесенные дрова на железную пластину, прибитую к полу возле печи, садится на грубо сколоченный, миниатюрный табурет, готовый, казалось, сложиться под его громоздкой фигурой, и кочергой ворочает угли в печи. Те зарделись, затрещали и взвились алой, блестящей крупой.
— Нечего тебе бояться, — говорит он и скребет кочергой, отчего металлический звук разносится по всей комнате. Старушка, согнувшись в спине, прополаскивает тряпку. Молчание, повисшее в комнате, кажется угрожающим и напряженным. Женщина подтянула пышное одеяло и закутала в него свое обнаженное тело, наслаждаясь теплом, разлившимся по помещению, когда угли защелкали с новой силой. Мужчина подкладывал поленья и огонь мгновенно облизывал их, поглощая целиком.
Старуха подняла таз, прижав его к одному боку, и направилась к выходу, предварительно приложив ладонь ко лбу женщины и проговорив:
— Лихорадка отступила, отдыхай, пока я не принесу тебе свиную кашу.
Ее тихая молитва еще была слышна какое-то время, даже когда она прикрыла скрипучую, дырявую деревянную дверь, но шипение жареных шкварок, кипение воды в горше и постукивание ножа о разделочную доску заглушило все остальное.
Мужчина остался в комнате, сгорбившись на табурете, который приставил к стене и, подперевшись спиной, повесил подбородок на грудь, натянул смятую шапку на глаза, которую он достал из кармана, и прикорнул, сложив руки на животе. Его грудь медленно вздымалась с легким храпом. Женщина же, укутавшись с головой в одеяло, почти не мигая следила, как обжигают языки пламени поленья, пожирают щепки и тлеют угли. Озноб побежал по спине и когда храп стал размеренным и постоянным, она вскочила с кровати, бросившись к окну. Серое небо так и висело над крышами домов. По дороге гулял ветер, перекатывая песок. Пепелище, оставшееся от ее дома, еще чадило, поднимаясь к небу столбами дыма, некоторые брусья еще пытались разгореться огненным сиянием, разбрасывая с ветром пепел и золу, но все же были медленно холодеющими углями. Огрызками того, что осталось от некогда большого дома, провалившегося вглубь самого себя, стремящегося к тяжелыми небесам обгоревшими черно-серыми кольями. Сердце колотилось в груди, она жалобно цеплялась за оконную раму, глядя на развороченные руины, расположившиеся прямо за дорогой. Несправедливо величественно рядом с ними возвышался высокий каменный дом, шпилями башен стремящихся к небесам. Он вырастал черной тучей прямо между сторожевой башней, расположившейся у основания деревни, воздвигнутой словно граница между пустынными полями и жилыми постройками, и домом кузнеца, где и жила женщина со своим отцом. По другую же сторону рядом с пепелищем стояла обычная хижина соседей в которой горел теплый оранжевый свет в окнах, занавешенных плотной тканью занавесок.
— Нашла куда смотреть, — раздается за ее спиной и мощная рука усаживает ее обратно на кровать. Женщина поспешно прикрывается одеялом, скрывая наготу, а мужчина снова усаживается на табурет, шелестя кочергой угли.
— Там не на что смотреть, угли да щепки, — говорит он не глядя, у него на лице бегают тени, а волосы выглядят подсвеченным изнутри в отблесках огня.
— Где мой отец? — спрашивает женщина. Она прячется в одеяло с головой, неподвижно следя на мускулами на руке мужчины, когда он снова и снова черкает кочергой.
— В часовне С., у ворот. Его подготовляют монахи, — отвечает мужчина и в комнате повисает тишина. Слышно, как старуха кашеварит в соседней комнате, позвякивая посудой и рубя мясо и кости.
Женщина так и осталась сидеть, только покачиваясь из стороны в сторону.