Хотя в первую очередь морфий применяется как обезболивающее, он также способен унять страх и беспокойство, уменьшить голод и вызвать эйфорию. Всякий раз инъекция затопляла мой организм божественной сладостью и жизнь становилась терпимой. Морфий также угнетал мое сексуальное возбуждение, что, быть может, не является желанным побочным эффектом для большинства людей, но стало даром свыше для человека, который утратил пенис, однако сохранил способность вырабатывать тестостерон. Побочным же эффектом для меня стали постоянные запоры.
На самом деле морфий для меня выполнял и жизненно необходимую функцию — утихомиривал змею, хотя бы на время.
Переехав к Марианн Энгел, я принимал всего по 25 мг морфия четырежды в день, а теперь начал принимать по столько же на каждый час бодрствования. По мере того как росла моя невосприимчивость, увеличивалась и потребная мне доза.
Глава 29
«Лежишь? Ты знаешь, где ты, нет?»
Чернота и сознание пришли вместе. Я проснулся сразу же, глаза широко распахнулись, но ничего не увидели. По ощущениям (влажному, спертому воздуху) я догадался, что нахожусь в закрытом пространстве. Дышать было как-то тяжко, густо пахло гниющим деревом… я лежал на спине. А на мне лежал удушающий ужас.
«Я пришла».
Я прямо-таки слышал — нет, чувствовал — радость в змеином голосе; змея еще ни разу не была так счастлива в моем позвоночнике. Морфий ее сдерживал, теперь же, в этом странном месте, защита исчезла. Змея торжествующе била хвостом.
«Ты ничего не сможешь поделать».
Я попытался вытянуть руки… но сделать это удавалось всего на пару дюймов — ладони натыкались на преграду. Плоское гладкое дерево. Пара футов в ширину; пара футов в глубину; длиной как раз в мой рост. У людей только один ящик таких размеров!
«Ты в гробу».
Это все не по-настоящему!.. Я попытался припомнить все, что узнал о ломке после морфия, ведь на самом деле это была именно ломка, а гроб — только игра воображения. Подобно студенту, молящемуся об отмене экзамена, я читал о том, что бывает после отмены наркотика.
Резкий отказ от морфия (в отличие от некоторых других наркотиков) жизни не угрожает, однако может вызывать странные видения. Точно, это видение.
Я не могу лежать в гробу, и причин целая куча! Как меня могли бы вынести из спальни и похоронить, даже не разбудив? Если деревянный гроб уже гниет, как же я умудрился провести столько времени под землей? Откуда тут остался кислород? Все это невозможно; следовательно, у меня галлюцинации.
Но разве люди с галлюцинациями настолько рационально мыслят, что способны осознать свое состояние? Разве не полагается галлюцинациям быть иррациональными по определению? Я не ощущаю никакой утраты связи с реальностью; честно говоря, мое положение кажется уж слишком реальным. Может ли человек с галлюцинациями оценивать качество воздуха? Подсчитывает ли, сколько еще продержится деревянный гроб или когда внутрь проберутся черви? Если у меня по правде ломка, почему же я не жажду наркотика? В общем, хоть я и знал, что ни гроба, ни могилы не может быть на самом деле, невольно удивлялся собственным, до странности логичным, вопросам.
Мне понадобилось немного времени, чтобы обнаружить: наркоманы без дозы теряют самообладание точно так же, как беспечные миллионеры теряют деньги: сначала постепенно, а после — внезапно.
Поразмыслив как следует, я мгновенно утратил самоконтроль. Случившееся со мной лучше всего назвать состоянием, обратным прозрению — мысли, вместо того чтобы собраться вместе в миг ясности, рванули из мозга точно жертвы, пытающиеся вырваться из эпицентра катастрофы.
Развернуться было просто негде, но все равно я лихорадочно заработал кулаками. Я молотил по деревянному ящику, погребенному на шесть футов под землей. Я царапал дерево, пока не стер ногти в кровь, кричал, пока не потерял всякую надежду. В больнице, в ожидании очередной процедуры пересадки кожи, мне казалось, я познал страх. Чепуха; я ничего тогда не знал. Проснуться живьем в гробу, понять, что ждешь конца, — вот это страх.
Истеричный бунт, конечно, ничего не дал. И тогда я смирился. Если мне каким-то образом удастся пробиться сквозь дерево, я не смогу отменить свою смерть, поменяется только способ смерти.
Вместо того чтобы погибнуть от нехватки кислорода, я захлебнусь землей, которая неминуемо хлынет в гроб. Как бы я ни жаждал воздуха, земля всегда прожорливей. И вот тишина пала на мой ящик, точно одеяло из трупной кожи. Делать было нечего — только ждать, и я принял решение сохранять достоинство.
Дыхание отдавалось эхом в гробу, как в поизносившемся концертном зале. Я решил, что буду вслушиваться, пока что-то слышно, а после самая последняя, тихая нота моего финального вздоха растает в темноте. Я скончаюсь тихо, обещал я себе, ведь я уже и так (учитывая, какая страшная была авария) умудрился прожить дольше, чем положено.
Потом я осознал, насколько это глупо — мысли о смерти во время галлюцинации. Ничего страшного. Спокойно. Как я учил Марианн Энгел в Германии? Все дело в дыхании. Успокаиваешь дыхание, чтобы руки не дрожали. Вдох-выдох, вдох-выдох. Ровнее. Спокойнее. Я оружие, говорил я себе; оружие выживания, выкованное в огне и неостановимое.
А потом. Ощутил. Нечто. И это «нечто» можно описать лишь словом, которое мне не хочется использовать: дурацкое словечко из философии нью-эйдж, которое я вынужден ввести в сюжет, поскольку, к сожалению, слово это единственно верное. Я ощутил присутствие. Прямо рядом с собой. Женщина. Не знаю, как я догадался, но это была женщина. Не Марианн Энгел, потому что дышала она по-другому.
Я до сих пор не отдавал себе отчета в том, что способен узнать ее по ритму дыхания, но, оказывается, способен… и здесь ощущалась не она. Мне подумалось — быть может, это дышит змея.
Может, сука наконец-то выползла из позвоночника для открытого противоборства? В конце концов, сколько можно болтать из-за спины?!
Но нет, рядом со мной спокойно лежало женское тело. Что, конечно, невероятно, потому что в гробу — воображаемом гробу — не было места для двоих. И все же, просто на всякий случай, я притиснулся ближе к стенке. Дыхание женщины было ровное, но от этого делалось почему-то страшнее.
Меня коснулась рука. Я дернулся и удивился, почувствовав плоть; предполагал, что данная сущность нематериальна. Пальцы у нее были крошечные, но она все равно сумела втиснуть их в мою руку.
Я вопросил, кто она, стараясь, чтобы голос прозвучал храбро, но дыхание сперло.
Нет ответа. Лишь слышно чужое дыхание. Снова:
— Кто вы?
Пальцы ее сжались чуть крепче, переплелись с моими. Я задал новый вопрос:
— Что вы здесь делаете?
По-прежнему лишь тихое, спокойное дыхание. С каждым оставшимся без ответа вопросом, я боялся чуточку меньше. Женщина стиснула мою руку, но это уже не пугало, а успокаивало, и, вскоре, я почувствовал, как поднимаюсь, почти… нет, не почти — определенно! — парю.
Спина моя отрывалась от деревянного днища.
Я чувствовал себя, точно ассистент левитера. Меня словно маг за руку держал. Я ощутил, как мы проникли сквозь крышку гроба и выше, сквозь землю. Оранжевый свет разлился у меня под веками — мы приближались к поверхности, а я даже не понимал, дышу ли.
Я ощутил земляную преграду, прорвался сквозь нее на свет и испытал взрыв цвета. Меня тянуло вверх, на несколько дюймов над поверхностью земли. С живота посыпались комья земли, прах щекотно струился с боков, по ребрам… Я парил в воздухе без поддержки; женщина со мной из могилы не вырвалась. Лишь рука ее прошла насквозь и держала меня над землей, как воздушный шарик на ниточке. Так продолжалось пару секунд, потом рука разжалась и втянулась обратно. Только теперь я догадался, что женщина и не могла покинуть могилу: не она явилась гостьей в мой гроб — я был ее гостем.
Тело мое опустилось на кучу земли. Глаза привыкли к свету. Я был на холме, поблизости журчала река. Кругом так тихо, спокойно… однако спокойствие продолжалось всего миг. А потом земля подо мной снова шевельнулась. На ужасную секунду я испугался, что молчаливая женщина хочет утащить меня назад, но нет, дело было в другом. Повсюду начались небольшие извержения, точно земляные зверьки выбирались из нор.