Я молчала, упорно уставившись в камень, боясь, что стоит мне оторвать взгляд, как я кинусь ему на шею. И, несомненно, разрыдаюсь, и признаюсь в том, что мой мир теперь там, где он. И что я не представляю, как буду жить в реальности, в которой его совсем нет. Но камень определенно придавал мне твердости.
— Скажи, пожалуйста, а если бы ваши поиски не уперлись в монолитную скалу, и проход нашелся, ты бы ушла в тот же день? Без прощаний и объяснений? — осведомился Данила.
— Я не знаю, — прошептала я. — Все это слишком сложно.
— А мне, наоборот, теперь кажется, что все очень просто, — горько сказал он. — Просто и понятно. Это чужой для вас мир, я — чужой для тебя человек. Летний романчик из страны чудес. Забавно. Что ж, я обещал помочь, и сделаю все, что смогу.
Он спустился по склону, не попрощавшись. Что ж, наверное, так лучше. По крайней мере, для него. Разочарование охлаждает чувства не хуже зимней вьюги. А что до меня — мне уже ничего не поможет.
Ведь пора уже признаться себе, что случилось то, о чем я даже мечтать себе не позволяла. Я встретила Его. Того, кто существовал лишь где-то в глубочайшем подсознании, как нечто прекрасное и недостижимое. Как единорог, или ангел, или исполненные предвыборные обещания. Хотя сознание безжалостно высмеивало сей призрачный идеал, и саркастически шутило, что истинная любовь существует лишь в киносагах для девочек-подростков (от тринадцати до шестидесяти пяти лет). А жизненный опыт разумно замечал, что любить надо того, с чьими недостатками можно смириться, а они, как известно, у всех свои.
Но, как оказалось, он существовал во плоти (и весьма привлекательной, надо заметить). Тот самый, из подсознания. Без недостатков. Не вампир. Не инопланетянин. И, похоже, он не на шутку заинтересовался моей скромной персоной. А я внезапно поняла, что, черт возьми, до этого жила лишь наполовину, и лишь рядом с ним почувствовала, насколько полной и насыщенной может быть жизнь. Как будто раньше все вокруг было черно-белым, и лишь сейчас заиграло невероятным буйством цвета. Когда я находилась рядом с ним, меня охватывало чувство абсолютного и полного счастья. Плохо лишь то, что я так же отчетливо понимала, что без него счастливой быть уже не смогу, и жизнь моя снова станет бесцветной, только теперь я буду болезненно ощущать отсутствие красок.
Так что же с ним не так, с моим прекрасным принцем, вернее, кузнецом? Ах, какая-то мелочь! Он всего лишь живет в другом мире, куда меня занесло непонятно как. И этому миру я весьма не по вкусу, настолько, что меня гонят отсюда в шею. А в моей реальности я заочно приговорена к пожизненному одиночеству, потому что ни один мужчина не будет тем, кого я встретила на перекрестке миров. Боль предстоящей разлуки заставляет сердце замирать в ледяном ужасе, но вот в чем парадокс — с этой болью я бы не согласилась расстаться ни за что на свете.
С того дня мы будто подвели черту под нашими отношениями. Данила сдержал слово и делал все, что было в его силах, чтобы помочь нам. Он разъезжал по соседним деревням и ненавязчиво расспрашивал о цыганской гадалке, использовал все свои связи и знакомства, но пока все было тщетно. Мы зависли в параллели, в напряженной неопределенности. Даже столбик термометра замер — стояла невыносимая жара, и в любое время суток он упорно показывал +32. Больше всего повезло коровам: кондиционеры на ферме поддерживали комфортную температуру, и многие селяне не отказались бы в те дни поменяться местом с буренками. Макс и Костя забросили все дела и целыми днями валялись в теньке, время от времени обливаясь водой из бочек. Деревенские жители последовать их примеру не могли: посевы требовали ежедневного полива, а домашняя скотина — кормежки, дойки и прочего ухода. Но все быстро приспособились жить по новым правилам: на работы выходили с восходом солнца, часов в пять утра, а с полудня селение замирало в прямо-таки испанской сиесте.
Зато каждая ночь, приносящая долгожданную свежесть, превращалась в праздник с песнями и плясками под гармошку почти до рассвета. Зачастую люди с гуляний отправлялись прямо на работу, чтобы выспаться уже днем. Я, впрочем, в веселье не участвовала. Сидела вечерами в гамаке в саду под защитой москитной сетки и читала старые книги. Старые и неведомые книги параллели: о чести и достоинстве, о героизме в годы мировых войн (к сожалению, и здесь без них не обошлось), о подвигах на целине. Особенно поражало то, что многие авторы были мне знакомы, лишь сюжеты слегка видоизменились, да отсутствовала характерная для советской литературы идеология.
Я крепко сдружилась с Дианой, и мы с ней много времени проводили на конюшне. Лошади, как и люди, страдали от жары, и мы выводили их из душных денников и обливали из шланга. Кони блаженно жмурились, подставляя под освежающие струи морды и бока. Их было немного — всего девять, включая Кальдерику, Звездопада и моего знакомца Орлика. Но когда последняя с облегчением встряхивалась после душа, в благодарность обдавая нас дождем брызг с запахом мокрой конской шерсти, первая уже успевала высохнуть до последней шерстинки, и можно было начинать все сначала. Повторив аттракцион несколько раз, мы отправлялись на реку купаться сами. Болтали о простых вещах — о погоде, лошадях и детских воспоминаниях, дел сердечных по молчаливому согласию не касались. Данила, должно быть, сказал Диане, что у нас все кончено, а ей самой тоже было радоваться нечему — Никита целыми днями пропадал в поле, спасая вместе с отцом и братьями засыхающий урожай. Федотов дневного отдыха не признавал и к вечеру сельский Ромео в прямом смысле валился с ног. Какая уж тут романтика, а тем более, конспиративная.