— Быстрее, — попросила я. — Пожалуйста.
— Нет. Я хочу, чтобы ты запомнила это. Наш последний раз в офисе. Наша первая ночь после войны.
— Мы уже проводили ночи после войны.
— Это другая. Когда я вошёл в кабинет и увидел тебя в этом платье, я понял: война действительно кончилась. Потому что теперь я могу думать только о тебе. Не о врагах. Не о грузах. Только о том, как ты прекрасна.
Его слова заставили мои глаза защипать. Он говорил редко, но когда говорил — всегда в самое сердце. Я обхватила его ногами и притянула ближе.
— Тогда не торопись. Я хочу запомнить тоже.
Он наклонился и поцеловал меня. Его губы были мягкими, но настойчивыми. Его язык играл с моим, пока его член продолжал свои медленные, глубокие движения. Я чувствовала каждую вену на его стволе, каждую пульсацию. Я чувствовала, как мои внутренние мышцы сжимаются вокруг него, пытаясь удержать.
Его рука скользнула вниз, нашла мой клитор. Он начал теребить его пальцами — по кругу, вверх-вниз, в ритме, который я любила. Он знал моё тело лучше, чем я сама. Знал, когда ускориться, когда замедлиться, когда нажать сильнее. Я стонала, не сдерживаясь. Плевать, что Дэн за дверью. Плевать, что мы в офисе. Плевать на всё, кроме этого момента.
— Ты близко, — прошептал он. — Я чувствую. Твоя киска сжимается. Ты сейчас кончишь на мне.
— Да. О боже, да.
— Смотри на меня. Я хочу видеть твои глаза.
Я открыла глаза. Он смотрел на меня — его взгляд был напряжённым, почти суровым, как будто он запоминал каждую деталь. Мои глаза, мои губы, мою грудь, которая вздымалась под платьем. Это было интимно до предела. Почти невыносимо.
И я кончила. Мои мышцы сжались вокруг его члена, пульсируя, выжимая его. Я закричала — громко, не стесняясь. Он зарычал в ответ и излился в меня. Я чувствовала, как его сперма заполняет меня — горячая, обильная, глубоко внутри. Его тело содрогалось в последних спазмах, и я держала его, пока он не затих.
Мы остались на столе. Тяжело дыша. Его член всё ещё был во мне, полуопадающий, но всё ещё ощутимый. Его лоб прижимался к моему. Наши сердца колотились в унисон.
— Документы помялись, — прошептала я, глядя на пол.
— К чёрту документы. У нас медовый месяц.
— Мы опоздаем в ресторан.
— Закажем доставку.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Я не хочу никуда идти. Хочу быть с тобой. Здесь. Всегда.
Я улыбнулась и поцеловала его.
— Тогда вези меня домой. У нас есть ещё одна ночь.
— И много ночей после.
Он вышел из меня, и я почувствовала, как его сперма вытекает на стол. Я слезла с края, поправила платье. Где-то под столом сиротливо лежали мои трусики, но я даже не стала их искать. Пусть остаются как сувенир.
Мы вышли из кабинета. Дэн, сидевший в приёмной, даже не поднял глаз. Только уголки его губ чуть дрогнули. Он всё слышал. И ему было плевать. Он был счастлив за нас. По-своему.
В машине Ярослав держал меня за руку. Мы ехали домой, а за окнами проплывали огни порта. Его порта. Его империи. Нашего будущего.
— О чём ты думаешь? — спросил он.
— О том, что я счастлива. Впервые в жизни. По-настоящему.
— Я тоже.
— Ты заслужил это.
— Мы оба заслужили.
Машина въехала в подземный гараж пентхауса. Мы поднялись на лифте, и когда двери открылись, он подхватил меня на руки.
— Что ты делаешь? — засмеялась я.
— Несу жену через порог. Мы женаты месяц, а я ещё ни разу не сделал этого по-настоящему.
— Ты сумасшедший.
— Да. И это твоя вина.
Он внёс меня в спальню и положил на кровать. Начал раздевать — медленно, как всегда, целуя каждый сантиметр обнажающейся кожи. Его губы на моей шее, на груди, на животе, на бёдрах. Он не торопился. И я не торопила. Вся ночь была нашей. И все ночи после.
— Я люблю тебя, — сказала я.
— Я знаю.
— Скажи это.
— Я люблю тебя, София Северова. С первой секунды. С первого взгляда. С первого слова.
— «Скучаешь,куколка»?
— Ты ответила «тошнит». Я знал, что ты врёшь.
— Откуда?
— Потому что твои глаза говорили другое. Они говорили: «Возьми меня».
— И ты взял.
— И не отпущу. Никогда.
Он вошёл в меня снова — на этот раз медленно, нежно, без спешки. Это была не страсть. Это было продолжение разговора. Способ сказать то, что нельзя выразить словами. Мы двигались вместе, как единое целое, и когда кончили — одновременно, — это было похоже на молитву. Не Богу. Нам.
Потом мы лежали в темноте, переплетясь ногами и руками. За окном шумел порт. Где-то внизу начиналась новая жизнь. Наша жизнь.
— Париж через три дня, — прошептал он.
— Я готова.
— Я тоже. Впервые за всё время — готов. Не к войне. К миру.