— Марко, — прошептала я. — Мы назовём его Марко. В честь моего любимого охранника.
Ярослав наклонился, посмотрел на сына. Его лицо было мокрым от слёз.
— Здравствуй, Марко, — сказал он тихо. — Я твой папа. И я обещаю: ты никогда не узнаешь того, что знал я. Ты будешь счастлив.
Я прижалась к нему. Мы стояли втроём — мама, папа и наш сын. И в этот момент я поняла: вот оно. Счастье. Настоящее. То, ради чего стоило жить, бороться, умирать и воскресать.
Нас выписали через три дня. Дома нас ждала детская с голубыми стенами, кресло-качалка и гора подгузников. Первая ночь была тяжёлой. Марко плакал, мы не спали, Ярослав ходил по комнате кругами, укачивая сына на руках. Я смотрела на них и чувствовала, как сердце разрывается от любви.
Через несколько недель мы впервые вышли в свет как семья. Благотворительный приём в «Гранд-отеле» — тот самый, где когда-то меня пытались похитить. Теперь всё было иначе. Ярослав держал меня под руку, а Марко спал в переноске, которую нёс Дэн. Да, Дэн стал крёстным отцом. Мы решили это вместе.
Вечером, когда гости разошлись, мы остались вдвоём на террасе. Марко спал в своей кроватке, радионяня стояла рядом с нашим столиком. Ярослав держал меня за руку, глядя на звёзды.
— Помнишь наш первый танец? — спросила я.
— Конечно. Ты сказала, что я хам и наглец.
— Ты им и был.
— А сейчас?
— Сейчас ты — муж. Отец. Защитник. И по-прежнему хам. Но я тебя люблю.
— Я тоже тебя люблю, принцесса.
Он поцеловал меня под звёздами. И я знала, что впереди у нас — целая жизнь.
ГЛАВА 36. ОТЦОВСТВО
Ярослав.
Я думал, что самое страшное в моей жизни — это пуля, летящая в голову. Или нож, который ты не успеваешь заметить. Или момент перед штурмом, когда тишина становится оглушительной, а сердце бьётся где-то в горле. Я ошибался. Самое страшное в моей жизни — это когда мой сын плачет, а я не знаю почему.
Марко было три месяца. Три месяца без сна, без отдыха, без привычной жизни. Три месяца, за которые я научился менять подгузники с закрытыми глазами, готовить смесь одной рукой и отличать «голодный» плач от «мокрого» плача и от плача «просто хочу на ручки». Я, Ярослав Северов, который командовал армией, управлял портами и убивал врагов голыми руками, теперь беспомощно стоял над кроваткой в три часа ночи и шептал: «Ну пожалуйста, маленький, ну что ты хочешь?» А он орал. И я орать не мог. Я мог только качать, носить, петь какую-то дурацкую колыбельную, которую София выучила в Италии.
София спала. Впервые за долгое время ей удалось уснуть больше чем на два часа подряд, и я готов был умереть, но не разбудить её. Она выматывалась сильнее меня: кормления каждые три часа, бессонные ночи, её тело всё ещё восстанавливалось после родов. Я видел, как она устаёт, как у неё дрожат руки к вечеру, но она никогда не жаловалась. Она просто брала Марко, прижимала к груди и улыбалась. Моя принцесса.
Я взял сына на руки — осторожно, поддерживая головку, как учила медсестра в роддоме, и начал ходить по комнате. Взад-вперёд, взад-вперёд, как маятник. Половицы скрипели под моими шагами. За окном горели огни порта. Я думал о том, что война закончилась, но бизнес остался. Порты, контракты, новые партнёры. Дэн докладывал, что люди, стоявшие за Корсаро и «Вдовой», затаились, но не исчезли. Они ждали. Всегда ждали. Но сейчас, в три часа ночи, с орущим младенцем на руках, я не думал о них. Я думал только о том, как успокоить сына.
— Ну что ты, маленький, — шептал я, прижимая его к груди. — Папа здесь. Папа никуда не уйдёт. Всё хорошо. Всё спокойно.
Он не успокаивался. Его крошечное тельце напрягалось, кулачки сжимались, личико краснело. Я проверил подгузник — сухо. Предложил бутылочку — отвернулся. Попытался снова запеленать — вырвался.
— Болит что-то? Животик? Зубки? Что, Марко, что?
Тишина в ответ. Только плач. Я закрыл глаза и начал вспоминать. Отец. Вадим. Как он вёл себя со мной? Никак. Он не держал меня на руках. Не пел колыбельных. Не менял подгузников. Он вообще не появлялся в детской — это была территория нянек и матери, пока она не ушла. Он учил меня драться, стрелять, убивать, но не учил любить. Я не знал, каково это — быть отцом, потому что у меня его не было. Был только командир, тренер и судья в одном лице.
И теперь я стоял посреди спальни с орущим младенцем на руках и понимал, что у меня нет инструкции. И я не хочу быть таким, как он. Я хочу быть лучше.
Я прижал Марко к своей груди — к медведю, которого он ещё не мог разглядеть, но уже чувствовал тепло. Начал напевать. Не колыбельную — я не знал слов. Какую-то мелодию, которую слышал в детстве по радио. Голос у меня был хриплым, тихим, не приспособленным для пения. Но я пел.