лишился разума. Её увели и больше я её не видел. Отец объявил, что теперь она опозорена, и стать женой сына боярина не может. Её отец отсылает в дальнее поместье близ Новгорода, где решит её судьбу. Мои уверения, что я готов жениться на ней, отец отверг и в горе повелел мне уехать в монастырь на неопределённое время. Родион, чувствуя и свою вину в моём горе, упросил отца следовать за мной. Так мы попали в Ростовский монастырь, где я пытался унять своё отчаянье молитвами и постами. Но душа моя никак не могла найти успокоения, пока на монастырь не напали татарские сборщики налогов. И вот, когда мы вступили с ними в битву и одержали победу, перебив поганцев вчистую, я понял своё предназначение, в котором найду и успокоение. Я решил стать воином, да таким, что бы склонялись передо мной все головы врагов и нечестивцев. Я стал учиться владеть всем оружием, которое попадалось мне в руки. И это мне отменно удавалось. Я стал непобедимым воином, а брат мой Родион, всегда был рядом со мной. Мы не пропускал ни одной битвы, ни одного сражения и вскоре слух о нас пошёл по всей земле. Шурка слушал Пересвета и верил каждому его слову. Сила его голоса и отчаянье в словах, не давали и капли сомнения в правдивости рассказа. Он слушал отче и испытывал ту же боль, что и Пересвет. Он понимал его чувства, потому что тоже испытал их, узнав о смерти Ольги. - А что стало с Ефимией, отче? Как решилась её судьба? - Шурка спросил тихо, и тут же пожалел о своём вопросе, увидав боль в глазах Пересвета. - Все долгие годы я не мог её забыть, проклиная себя за шутку, которую совершил с ней, вернее, которую совершил над собой. О судьбе её я узнал лишь, когда решил отойти от бренных дел и удалиться в монастырь. С годами я понял, что все мои воинские успехи так и не смогли стереть из памяти боль совершённого мною злодеяния над чистой и невинной душой Ефимии. Я удалился в монастырь и принял постриг. Я молился о прощении и никак не мог себя простить. Прошла ещё минута молчание, прежде чем Пересвет продолжил свой рассказ. - Прошло несколько лет и вот однажды к нам на богомолье прибыли паломники. Путь их был дальний из северных земель. Наш монастырь Троице-Сергиев был для них последним. Они прибыли к отцу Сергию на спасительную беседу. Отец Сергий никому не отказывал в беседе. И вот однажды меня послали сопровождать одну паломницу очень знатного рода. Предупредили, что бы я оказывал ей любую помощь и сопроводил к отцу Сергию на беседу. Этой паломницей оказалась Ефимия! Я не мог не узнать её глаз и лица, ведь образ её приходил ко мне каждую ночь и уходил с рассветом. Я смотрел на неё и не верил своим глазам! Передо мной стояла красивая женщина со спокойным лицом и отсутствующим взглядом. Она посмотрела на меня и не узнала! А я не смел с ней заговорить. А, когда она приложилась к моей руке, а даже не сразу осенил её крестным знамением, так был сражён и обескуражен. Я, молча, вёл её к Сергию и был не в силах вымолвить даже слова. Я долго ждал её возвращения от отца Сергия, и хотел с ней поговорить! Я это понимал и боялся одновременно! Но решение было принято, и я был готов к любому наказанию. Ефимия вышла от Сергия с просветлением на лице. Мне даже показалось, что на её бледных щеках появился слабый румянец. Она обратилась ко мне со словами, что отец Сергий хочет со мной поговорить тотчас. Я вошёл к Сергию и получил от него наказ, провести душеспасительную беседу с этой женщиной. Когда я уходил, он напоследок сказал: «Пересвет, ты должен поговорить с ней не только ради спасения её души, но и для спасения своей души тоже. Благословляю тебя на это». Старец замолчал и внимательно посмотрел Шурке в глаза. - В тот момент мне показалось, что отец Сергий всё о нас знает. - С ужасом в голосе, Продолжил говорить Пересвет. - А ведь я даже ему на исповеди так и не поведал эту ужасную историю. Взял на себя такой грех! Каюсь! - Он осенил себя крестным знамением. - Ефимию же я спросил, когда она соблаговолит со мной вести беседу? Она в ответ мне поклонилась и сказала, что назавтра поутру, ей велено было отцом Сергием посетить малую деревню, близ монастыря, и передать послание местному воеводе. Она попросила меня сопровождать её в этом деле. Я не спал всю ночь. Молился и молился. А поутру нас и ещё одну паломницу, видно служанку Ефимии, отвезли на повозке в эту деревушку. Воевода встретил нас благочестиво, принял послание от Сергия и сопроводил нас в светлицу, приготовленную для знатной паломницы. Светлица была довольно уютной с большой лежанкой и лавками, стоящими вдоль стен, с устланными на них домоткаными дорожками. На большом столе стояло скромное угощение и большая масляная лампа, освещавшая своим огнём, это помещение. В красном углу светлице перед иконами горела лампадка. Воевода пожелал нам приятного отдыха и удалился, оставив нас наедине с Ефимией, предупредив, что нас никто не потревожит, как того потребовал отец Сергий. Всю дорогу я не спускал с неё глаз, впитывая её образ в свою душу до последней чёрточки. Да и Ефимия тоже довольно пристально рассматривала меня, но так слова и не произнесла всю дорогу. И, вот мы остались одни и могли говорить, а я никак не мог начать этот разговор. Его начала Ефимия. - Скажите мне, отче, могла ли я вас раньше видеть? В этих местах я впервые, а образ ваш мне знаком. - Сказала она и заворожила меня своим голосом. Я не решился ответить ей на вопрос и спросил, откуда она родом и какова у неё семья? Она ответила, что приехала из Архангельских земель на поклон к отцу Сергию по просьбе её мужа. Она замужем за местным князем более десяти лет, а вот детьми их Господь не наделил. Вот и прибыла за помощью к Сергию. Я был рад её словам и даже почувствовал успокоение в душе. И я не поверил самому себе, когда спросил, как она оказалась в Архангельске, если жила в Москве? На мгновение Ефимия замерла и побледнела, а затем стала рассказывать мне историю своего горя. Как подшутили над ней в первый же день приезда её к жениху. Как опозорили её род, как отец отослал её в серный монастырь, в котором она прожила почти десять лет. А потом, по воле батюшки, вышла замуж за северного князя, который годился ей в отцы. Ефимия рассказывала свою историю спокойным голосом, без какой-либо горечи и злобы к своим врагам. Я даже удивился такому спокойствию и подумал, что может быть, я зря так корил себя все эти долгие годы. Ефимия это забыла и простила, а почему этого не могу сделать я? - Вы простили своих обидчиков?- Спросил я, и она кивнула мне в ответ. - Почему? - Потому что любовь прощает всё. - Ответила она и тем самым озадачила меня. Я не мог понять её ответа. О какой любви и к кому шла речь? Я так её и спросил, и получил ответ. - Я влюбилась в своего мучителя. - Тихим голосом ответила женщина и вдруг глаза её наполнились слезами. И слёзы её, как нож пронзили моё сердце, а дальнейшие её слова «добили» меня окончательно. - Я влюбилась в своего мучителя и похитителя-шутника.- Ещё раз повторила она. - Когда я увидела молодого боярина, которому была обещана в жены, то поняла, что всё это дело его рук. Чутьём женским поняла. Но я не могла думать об этом, потому что любовь к нему, вспыхнувшая, как огненный пожар в душе моей, полностью опалило мне и голову и сердце. Я не могла ненавидеть свою любовь, и я ему всё простила. Одно мне только было жаль, что больше его никогда в своей жизни не увижу. После этих слов она вдруг заплакала, а я сидел и смотрел на неё, поражаясь силе её чувств и силе её любви ко мне, к человеку, который её так унизил и оскорбил. - Пути Господне неисповедимы. - Только и мог выговорить я, сдерживая слёзы. Как же мне хотелось в тот момент приблизиться к ней, заключить в объятия и больше никогда не выпускать. Но я принял постриг и не имел никакого права на свои чувства. Я мысленно молил Господа дать мне силы вынести это мучение. - А, что, если вы встретите его вновь? - Еле проговорил я. - Это невозможно.- Сквозь слёзы ответила Ефимия. - Он погиб. Я узнала об этом лет пять назад, когда посетила с паломниками Даниловский монастырь. Я нашла в монастыре его могилу. Всё время нахождения в монастыре я провела на этой могиле, проливая слёзы и молясь за спасение его души. - Как это может быть? - Не сдержал своего вопроса Шурка. - Я же не всегда носил имя Пересвета. - Тихо ответил старец и кашлянул, скрывая в кашле подступивший к горлу комок. - Вмиру у меня было знатное боярское имя, известное по всей Брянской земле и Московской тоже. Видно, под этим именем Ефимия и нашла одинокую могилку моего тёзки, да и решила, что эта могилка была моею. После этого известия, я уж и не знал, стоит ли мне признаваться или сохранить её успокоившуюся душу в благом неведение. - А как же слова отца Сергия? - Вновь спросил Шурка и добавил. - Ты же должен был успокоить и свою душу в этом разговоре? - Верно. - С глубоким вздохом ответил Пересвет. - Всё верно! Я должен был рассказать Ефимии о себе, как на то было указание отца Сергия, иначе мне не найти успокоение души. Я должен был признаться и покаяться, и ослушаться я, не смел. Я встал из-за стола и отошёл в тёмный угол, пытаясь собраться с силами, как вдруг услышал её голос. - Но теперь я вижу, что ошиблась, отче. - Сказала Ефимия и вдруг встала со своего места. Даже при слабом свете масляной лампы, я заметил, как изменилось её лицо. Она уже не плакала. Наоборот. Её глаза вдруг засветились радостью, граничащей со счастьем. Я не мог поверить своим глазам. Как же м