Здоровую ложку меда в конце – подсластить горечь трав. Да и мед в целом хорош к любым цветам в отваре.
Леший уже был готов. Лохматый, в футболке, лежал на полу, подложив под голову спальник и исписанные менталистом листы. Леха даже в квартире умудрялся оставаться диковатым. Вот что стоило улечься в теплую постель, где мягенько, уютненько, где есть нормальное белье и подушка?
Леха, в два глотка, обжигая рот, выпил Илькино варево, потом махнул рукой на дверь – иди, мол, отсюда – а сам улегся поудобнее на полу, подогнул ноги к груди, подложил, как ребенок, ладонь под щеку, и мгновенно уснул.
Илька даже выйти не успел. А может, и не надо выходить?
«Присмотрю», - подумал он, разглядывая посапывающего Лешего и наблюдая, как завихряется вокруг него сладкая энергия сильного онейроманта. «Отщипнуть бы кусочек», - мечтательно подумал Илька, ощущая от энергии аромат хвои, снега и пряностей.
Но отщипывать ничего было нельзя, и Илька остался присматривать. Все равно с его травами много времени волшебный сон не займет.
Илька оперся плечом на дверной косяк, облизываясь на Лехину энергию. Она множилась, росла, растягивалась во всю комнату. Сила онейроманта была колоссальной, пахла все приятнее, острее. Закружилась голова.
Сколько лет Илька держался и не жрал чужие силы? Двадцать? Тридцать? Бог его знает. Илька, как завязавший алкаш, раньше жадно считал дни в завязке, потом месяцы, потом годы. А потом как-то и забылось.
А вот сейчас вспомнилось, да с какой силой! Словно и не было этих долгих лет на голодном пайке. Засосало безумной жаждой, чиркнуло наждаком в горле. И Илька, полностью утратив на какую-то секунду способность соображать, втянул в себя вместо воздуха такую сладкую, такую головокружительно аппетитную силу онейроманта. Чтобы вырубиться и упасть рядом с Лехой в приходе онейромантии, ему хватило одного вздоха.
***
Образы наслаивались друг на друга. Илька, будучи неподготовленным, захлебнулся в них, потерялся. Они давили его, мучали, тянули в разные стороны. Куча чужих эмоций долбилась в голову. Образы-образы-образы, и чьи-то жирночерные живые зрачки с раззявленной жадной пастью. Хотелось орать от страха, но из открытого рта не вылетало ни звука. Это онейромант может плавать в вареве из прошлого, настоящего и будущего без последствий, а человек неподготовленный рискует просто-напросто свихнуться. Илька уже почти ничего не соображал.
Вдруг из мешанины образов вынырнула Маринка. Такая же, как всегда, только бледная какая-то, и руки худые совсем. На голом плече родинка. А в груди черная клякса. Рядом с ней расплываются другие кляксы – красная и грязно-коричневая.
- Дай мне еще, - просит она и протягивает худую свою руку ему.
Илька не хочет, но отдает что-то темное, страшное ей.
Клякс становится так много, что вскоре за ними и самой ведьмы не видно. Вспыхивает алый огонек, и ведьма исчезает, растворяется, а потом снова – жуткие зрачки. Жуткие настолько, что Илька хочет позорно завизжать, как девчонка. Но образы снова меняются.
Он в своей квартире. В месте, где всегда на 12 часов есть место любым иным, которым нужно пристанище. Его квартира пуста. На кухне клубами лежит по углам пыль. На противне из-под пушистой плесени едва угадываются очертания булочек. Посуда брошена, на полу осколки его любимого блюда из Бухары, разукрашенного вручную. Туда он обычно выкладывал плов, угощая друзей.
Только друзей больше нет. Никого нет. Нигде в целом свете.
И его тоже нет. Потому что его сожрали целиком.
Илька все же закричал. Не выдержал сцены своей смерти.
Вынырнули они оба одновременно.
- Ты че? Ты моей силы отожрал? – спросил Леха, хмуро растирая красные, с полопавшимися капиллярами, глаза.
Илька ничего не говорил, только держался за голову и мычал.
- Вмазать бы тебе по роже за это, - мрачно сказал Леха. – Сказал же – выйди! Видел все?
Илька поднял на него несчастное лицо. Глаза у него тоже покраснели.
- Не… Не понял ничего. Только…
Он вспомнил черные зрачки и вздрогнул. Замолк.
- За пи… ц, - сказал Леха, поднимаясь с пола. – Иди, чайник ставь, и блины свои еще, от твоей травы в глотку как песка насыпали. И блины с медом штоб!
Илька, покачнувшись, встал. Команда была простой и понятной. То, что сейчас было нужно.
- А ты видел? Все понял?
- Все. Поэтому сначала чай с блинами. Давай, приходи в себя.
Илька прошел на кухню, спотыкаясь и придерживаясь рукой за стеночку. Его бил озноб, но простые действия помогли ему начать соображать. Уютно засвистел чайник, привычно намотался на деревянную ложку мед. Сон перестал пугать, как кошмар, ушедший с наступлением дня куда-то в глубины памяти.