Но посмертное письмо от менталиста осталось. И сомнений в том, что нужно делать то, что он написал, тоже.
Глава 9
Ц-ц-ц. Ц-ц-ц.
Этот звук действовал мне на нервы. Он не давал мне спать, мешал сосредоточиться. Хорошо было бы, если бы он всегда звучал размеренно, но – увы. Он то приближался, и тогда мне казалось, что у меня над ухом тикает огромный будильник, то едва звучал, как писклявый комар.
Но хуже было то, что стоило Максиму от меня отойти шагов на тридцать, как спустя пару минут огненные искорки его защитного щита на моей коже начинали таять. Тогда я начинала задыхаться, и зрение мертвеца дарило мне чудные картины, и это мерзкое «ц-ц-ц» разрывало мне голову.
Я едва могла соображать, если он уходил. Цеплялась за него, незаметно держала за рукав, чтобы не наглеть. Мне почему-то было стыдно, что я втянула его в это все. Хотя головой я понимала, что если бы я не пришла вовремя, если бы я после теплого приема у дяди Коли не рванула бы к нему, то его невестушка уже его сожрала бы.
Но совесть все равно мучила.
- Что там? В деревне? – спросил он, когда мы действительно, как и обещал менталист, без всяких приключений выехали из города.
Отвечать мне не хотелось.
Я так хотела обо всем забыть. Думала, что все теперь. Большой город. Потом долгие месяцы пряток отвлекали от мыслей.
Хрен я забуду, как по моей вине сошел с ума человек.
***
Я очень хорошо помню этот день.
Мне четырнадцать лет. Зима, в деревянном старом доме промозгло, пахнет известкой и землей. Я не люблю этот запах, я вся им пропиталась. Одежда, тетради, учебники, кожа, волосы. Даже мыло, которым мы моем руки, впитало в себя этот запах.
Вечер. Я делаю уроки. Мне всегда очень стыдно, если я плохо делаю домашнюю работу.
Дома никого нет, хотя уже поздно. Ни бабушки, ни тети.
Потом дверь открывается нараспашку, слышны крики, возня: это бабушка ругает мою тетю, свою младшую дочь, которая опять пришла пьяная.
Она лупит ее, кричит, и я вся сжимаюсь, скукоживаюсь. Мне плохо. Если расфокусировать взгляд, то из шкафов, полов, оконных щелей полезет темная дымка, и чем больше бабушка будет кричать и лупить тетку, тем больше будет дыма.
Когда мне было лет пять и я впервые увидела такой дым, я вскочила и принялась размахивать полотенцем, открывала двери и окна, кричала «Пожар!». Взрослые, которые в это время ругались, уставились тогда на меня как на диковинную зверушку. Я тогда начала понимать, что они многого не видят из того, что вижу я. Я как-то нормально это воспринимала, как должное.
..Бабушка кричала на пьяную тетку долго. Она то затихала, но снова заводила истерику. Это я сейчас понимаю, что бабушке было очень нелегко: сначала потерять старшую дочь, мою мать, забрать на свою копеечную зарплату меня к себе на иждивение. Потом нянчиться с пьющей, терпеть ее выходки, постоянных «женихов» и воровство мелочи из кошелька. И на работе тяжело было, и болячки хронические тоже ласки в характер не добавляли. Это сейчас я бы ее пожалела. А тогда я ее не любила и боялась. Бабушка чувствовала это и отзывалась мне тем же.
В тот день тетка спала пьяная на полу у двери. «Тьфу, погань, все водку себе в горло льешь, никак не зальешься», - сказала напоследок брезгливо бабушка и ушла спать.
Тетку я любила. Она была шальная вечно, какая-то вся легкая, воздушная. Смеялась часто, угощала с редких приработков, обнимала меня. Наверное, любила. Часто смотрела подолгу, иногда говорила, как я на мать похожа.
И уходила в очередной пьяный штопор после этого. Слабая была. В изнанке она вся была в ржавой накипи, и я боялась на нее там смотреть. Впрочем, в такой же накипи были все, кто пил, а пили тут, в депрессивной Ленинградской области, очень многие.
«Может, если она пить не будет, то будет лучше», - в очередной раз подумала тогда я, чувствуя, как заполняет дом кислый запах перегара. И я тогда впервые залезла в изнанку, снимая своими кривыми ручонками ржавую накипь со спящей тетки. Догадалась-таки.
Я водила над теткой руками каждый раз, когда она приходила пьяная домой
Бабушка знала. Видела, что то, что я делаю, помогает. Но помалкивала, просто выходила из комнаты, ожидая, когда я закончу и приду в себя: после своих «сеансов» я падала почти без сил. Меня всегда колотил озноб из-за жуткого холода, и бабушка молча приносила мне горячий сладкий чай.
Тетка стала пить все реже и реже.
Только становилась она с каждым днем все мрачнее и мрачнее. Перестала смеяться, почти не разговаривала.