Когда спустя несколько месяцев я сняла с нее последние остатки «ржавчны», она сошла с ума. Она кричала что-то невнятное, не могла двигаться, есть, говорить. От нее осталась только безумная оболочка. И я понимала, что сделала с ней это я. Вместе с тем, что я принимала в изнанке за грязь, за «ржавчину» пьянства, я сняла что-то еще. Что-то, что лишило ее рассудка. И я перестала взаимодействовать с изнанкой. Теперь я только смотрела.
Моя жизнь с того дня стала невыносимой. Бабушка обвинила во всем меня, и это правильно. Я и была виноватой.
С того дня, как тетю положили в психлечебницу, мы с бабушкой редко виделись даже дома. Она приходила очень поздно, и я старалась лишний раз не мозолить ей глаза.
«Довела доченьку мою, ты же и мать свою в могилу поди свела», - услышала я как-то от бабушки наполненные болью и злобой слова. Может, это и было так. Я не знала – не помнила. Мама рано умерла, я была еще совсем малышка.
Все изменилось, и очень сильно. Бабушка осунулась, постарела разом на десяток лет. Она и без того была человеком тяжелым, а после того, как потеряла вторую дочь, стала совсем невыносимой. Я стала вечным раздражителем, причиной ее несчастья, поводом для того, чтобы говорить мне страшные вещи.
Едва дотерпев два года в жуткой обстановке в нашем доме, который в изнанке сочился густой чернотой, бабушка вручила мне наследство от моей матери – немного денег и пару украшений – и выставила вон. Мы обе были рады расстаться. Правда, я писала ей. Мне нужно было хоть кому-то писать. Она не отвечала никогда. Наверное, выкидывала письма.
Я бы, может, тоже выкидывала.
А теперь мне нужно вернуться в тот дом, с которым так много связано. И что я скажу? «Привет, бабуля, давно не виделись! Ставь чайник и пеки пирожки»? Ой, вряд ли.
И зачем бедному менталисту понадобилось меня туда отправлять? Почему это так важно?
Ладно. Приеду – узнаю. А пока жуткое «ц-ц-ц» примолкло, можно и задремать. Рядом с теплым плечом Максима было спокойно.
Глава 10
Максим и сам не понимал, какого черта происходит. Но интуиция не давала ему отмахнуться от происходящего. Сам того не зная, Максим в крови своей носил то, что его берегло. Он был «щитом» и для других, и для себя самого. Пока не коснешься – и не поймешь, и контуры его видны далеко не каждому.
Но сама ситуация его раздражала. И девчонка раздражала, которая вцепилась в него, как клещ, и заснула. Максим повернул голову, внимательно разглядывая ее. Кожа серая, под глазами черные тени. Кудрявые темные волосы сцеплены чем попало на затылке. Могущественная ведьма, за которой охотится весь Петербург? Она даже на живого человека слабо была похожа. Какое тут могущество?
Кожу продрал мороз: Максим вспомнил, как она стала старухой, а потом опять откатилась до юной девушки прямо на его глазах. Жесть! «Секретные материалы», реалити-шоу. Про невесту свою он старался не думать, изо всех сил гнал мысли, потому что уж больно черные и жуткие они были. Сознание «щита» защищало его само по себе от безумия: Максим все же любил Диану. Ну или как там ее звали на самом деле.
…Автобус затормозил на остановке. В чайхону «Самарканд» - дурацкое кафе на трассе - выстроилась очередь в туалет.
- Я выйду, - сказал Максим, осторожно отцепляя от себя девчонку. Она вздрогнула, непонимающе уставилась на него.
- А… Ладно, - сказала рассеянно. – Я тут буду.
- Купить поесть?
- Нет, не хочется, - сказала она и жалко улыбнулась.
- А надо бы, - назидательно сказал Максим. Он все-таки был врачом, а она, как ни крути, его пациенткой. И еще надо температуру проверить, и рану осмотреть, напоить антибиотиками, и вообще…
Его не было минут семь. Ну, может, десять от силы. Когда он вернулся в салон, она, отвернувшись к окну, сползла на сидении вниз. Ее била дрожь. Пальцы выгибались в судорогах.
- П…, б…, - сказал вполголоса Максим.
Поднял ее на сидении, развернул к себе. Ледяная… Какая тут температура? Ей вообще не умереть бы прямо сейчас.
Пот на лице, сжатые губы. Серая кожа. Пульс нитевидный, прерывистый.
Но как только он начал ее касаться, пульс пришел в норму. Разжался рот, расслабились пальцы, прошла дрожь. Кожа перестала быть такой пугающе холодной. Даже какое-то подобие румянца появилось на впалых щеках.
- Жесть вообще, - сказал Максим. Пошерудил в сумке, достал горсть таблеток, подумал и вытащил еще шприц с заранее набранным лекарством. Пусть поспит без боли, ехать еще часа четыре.
Она устроилась у него на плече и обхватила тонкими пальцами его запястье. Уснула мгновенно, даже не поморщившись, когда задела раненой рукой со швом спинку кресла. Господи, бедная девочка! Да за что ж тебе все это!