- Чего? – переспросила старушка, офигевая от услышанного. За ее долгую практику это был первый случай, когда прочили кокнуть не кого-то другого. – Тебе, мальчик, нехорошо? Кефиру несвежего объелся? Иди-ка ты домой, подумай-ка на досуге, чего просишь, в разум войди. А как войдешь, скушай вот конфетку.
На колено Ильке легла «барбариска».
Она собралась встать, и Илька дернулся вслед за ней, но старушка была не лыком шита.
- Отстань, парниша, а то заору, скажу, что ты ко мне приставал. Вот хохоту в нашем околотке будет! – сквозь зубы процедила она. Странный юноша в черных очках, просящий его прикончить особо извращенным способом, ее напугал.
Но Илька, тяжело вздохнув, впитал в себя кусок черного облака, которое кружило вокруг старушки. Она ослабла, обмякла, охнула, снова опускаясь на скамейку.
- Марья Семеновна, сейчас же. Времени у меня мало, - сказал он, стягивая очки и заглядывая старушке в перепуганные глаза. – Я заплачу. Иначе я сделаю так, что о душе вам думать больше не придется.
- Подагры тебе в обе ноги, - простонала старушка, хватаясь за виски пальцами. Темная аура близ нее снова начала нарастать, и Илька приготовился отщипнуть еще кусочек, но умная старушка согласилась.
- Прокляну тебя со всем моим удовольствием, - мрачно сказала она. - Ко мне идем. Все там. Только не делай так больше.
Илька, галантно придерживая старушку под поясок, пошел с ней в ее логово.
А за земле, рядом со скамейкой, упал прямо в россыпь пшена издохший голубь.
***
Логово было очень даже ничего. Марья Семёновна на старости лет не нищенствовала. С такими-то талантами неудивительно.
Соседям, конечно, говорила, что дети да внуки, которые все за границей живут, балуют, мол, приезжают редко, зато щедро оплачивают житье-бытье. А с ними она на морских курортах видится, что им в Петербурге делать? Соседи завистливо кивали, и невдомек им было, что из родных у милейшей старушки никого нет. С таким ремеслом живых родственников иметь просто нельзя – тем, кто с ней кровью был бы связан, досталось бы за ее дела по первое число. Так всегда бывает: за темные делишки одного весь род расплачивается.
- Ботинки не снимай, терпеть не могу, - сказала старушка и пошла вперед. Илька, стараясь ни к чему не прикасаться, последовал за ней.
На чистой уютной кухоньке приятно пахло. Светлые занавесочки, милый гарнитур с вензелями, белая скатерка. Только контуры у всех предметов были тяжелыми, напитавшимися черноты.
- Садись, - сказала старушка и тут же принялась работать. Отодвинула перед Илькой скатерку, и он с удивлением увидел, что стол-то у старушки рабочий: на деревянной столешнице переплетались вырезанные причудливые руны и странные знаки – Илька таких не знал.
- Чаю не предлагаю, - сказала старушка, извлекая из своего тайничка тканый мешочек.
- В гостях чай не пью, - ответил Илька, и старушка хмыкнула.
- Чего покрепче? Я бы рекомендовала, у меня проклятия убойные, - посочувствовала Марья Семеновна.
- Ну, только если с вами, за знакомство, - сказал Илька, и старушка рассмеялась. Смех у нее был по-девичьи звонкий, задорный.
- Непрост ты, парниша. Ладно. Сначала дело.
И на стол перед Илькой легли профессиональные инструменты старой проклятийницы. Ножницы, красная нить – обязательный атрибут огромного количества ритуалов. Цыганские черные иглы. Пластиковый контейнер с мелкими сморщенными корешками. Вощеная бумага, свечи, которые трудно было поджечь.
- Готов, парниша? – спросила Марья Семеновна, и, дождавшись Илькиного согласия, вонзила ему в середину ладони иголку. Илька дернулся – старушка не собиралась нянчиться и дуть на вавку. Но потом расслабился, с любопытством наблюдая, как проклятие тщетно собирается пробить последний слой его ауры, как скапливается в ней черной кляксой.
«Поднажмем», - подумал Илька и сосредоточился. Проклятие и вправду было мощным. Оно билось в его контуры со всей дури, и приходилось контролировать его равномерное рассредоточение.
Марья Семеновна побелела. Губы, бормочущие слова проклятия, посинели, глаза начали закатываться. Из края рта потекла слюна. Милейшей старушке было очень нехорошо.
Секунды текли. Проклятие билось в голову. Контуры предметов напитались тьмой еще больше, и она черными кляксами переливалась через их края, пачкая воздух. Тот ветерок, что залетал из открытого окна, не приносил свежести – он тоже мгновенно оказывался заражен.
- Все, не могу больше! – сказала наконец старушка, кривя рот. – Сильный, сволочь!