- И чего там, в будущем? – спросила она осторожно, и он ответил грубо, не выбирая слов.
- Поверь, ничего хорошего, особенно если ты сделаешь так, как я скажу. И ты с ней. Если хоть на миг разлучитесь, я вам не завидую. Устроила, блин, самодеятельность. Если бы сдалась спокойно в самом начале, все в порядке было бы, но ты… блин, дура. Ладно. Сейчас в глаза мне посмотри.
Безжизненный, пустой ранее голос вдруг налился властностью, и Марина неожиданно для себя подчинилась, хотя ей до этого хотелось послать менталиста по матушке.
Паренек стянул с глаз очки. Максим выругался. Марина, впрочем, тоже промолчать не смогла. На них смотрели глаза глубокого старика, провисшие, потекшие куда-то вниз, выбеленные, потерявшие цвет. Это было тем страшнее, что остальное лицо не было старым.
Ощущение несоответствия реального и возможного не бились еще и потому, что сами глаза были будто неподвижными. Смотреть в них было как смотреть на жуткие картины, которые следят за тобой глазами, куда бы ты не пошел.
- Так. Ты. Запоминай. А лучше запиши. Автобус до Лодейного поля на 18:40, метро не пользуйся, только наземкой. Оттуда до Шуи, дальше до Уницы на попутке. Остановится красная маленькая машина, в нее садитесь. От Уницы сама дорогу знаешь. Пешком дойдешь, к вечеру следующего дня будешь на месте.
***
- …От Уницы сама дорогу знаешь.
Знаю, конечно. От Уницы до моего родного дома восемь километров. Но я не собиралась туда возвращаться. Никогда. Ни за что.
Отправляю только письма, но ответов мне давно не приходит, и я, к стыду своему, этому рада.
- Нет. Я домой не вернусь.
Менталист опустил свои жуткие глаза.
- Вернешься. Если оба жить хотите. Зайдешь в свой дом, ты поняла меня?
Меня будто против шерсти железной гребенкой прочесали. Даже глаз дернулся и мышцу где-то в спине свело. Интонации голоса менталиста были неприятны почти физически.
- Получишь там, что должна. Потом через три дня – не раньше! – вернешься в Петербург. Все равно какой дорогой. Там уже будет без разницы. Сделаешь, как я сказал, надежда будет.
- А тебе-то что с того? – спросил Максим. Он стоял у окна, скрестив руки на груди. Смотрел подозрительно, был весь напряженный, но не испуганный, слава богу.
Менталист не перевел на него взгляда, его жуткие глаза смотрели, кажется, одновременно на все вокруг, не фокусировались на предметах.
Но ощущение было… ф. Посмотреть на него в изнанке?
Если честно, я боялась. То, что я видела там до того, как Максим начал меня касаться, мне вообще не понравилось. Честно говоря, я чуток начала понимать, почему дядя Коля такой псих. То, что показывалось мне там, могло любого довести до психического срыва. Зрение мертвых – так он, кажется, говорил? Мне мало не показалось. Еще страшнее был тот факт, что картинка из изнанки начала прорываться в реальный мир. Оскалы, кости, смерть под землей, на земле, разложение… Никогда в жизни не буду смотреть ужастики. Уже насмотрелась. Натюрель, так сказать.
Если посмотреть в изнанке на менталиста, что я там увижу? Стоит ли рискнуть? А, черт с ним. Была не была.
И я заглянула за грань, за которой угрожающе покачивались бурые тени.
Глава 4
Лучше бы мне прислушаться к себе. Лучше бы мне было не смотреть.
Там, в изнанке, на меня пристально смотрели живые, блестящие, внимательные глаза менталиста. Живые. На мертвом лице.
Его иссушенное тело покачивалось на голых костях, на которых болталась ткань брюк. Он был мертв, давно мертв. Но – жил. А потом бурые тени проклятия нехотя отодвинулись, и я провалилась глубже.
Его звали Петька. Не Петр, не Петя, а именно Петька. Нос курносый в веснушках, улыбка во весь рот. Сестра, мать – все рыжие. Счастливые.
Несколько трагедий в семье показаны быстро, смазано – изнанка торопится. Так всегда бывает, когда она хочет показать много.
Улыбка во весь рот пропала. Петька стал угрюмым, нелюдимым. Бросил институт, отдалился от сестры, которая одна и осталась от всей большой семьи. Стал пить, потом – принимать наркотики. А потом в очередной жуткий отходняк вместе с клинической смертью появилось оно. Знание. Разделило жизнь на до и после. Пришло неизвестно откуда, манило обменять себя на жизнь. И он обменивал жадно, много. За первый год он отдал десять лет жизни, за второй – двадцать пять.
Потом его прибрали к рукам. Изнанка опять торопится, и в ней я вижу несколько знакомых лиц. Высший свет Петербурга, общество иных.