Нетрудно! Он же уже может двигаться? Вот сейчас он протянет руки и найдет её тело - гибкое, свежее, жаркое. Её руки скользнут по его плечам, обожгут жарким холодком грудь, обовьются вокруг шеи, притянут к себе. Не глядя, он найдет её губы и поцелует раз, и другой, и третий - заново исследуя и вспоминая тело, которое знал в мельчайших подробностях.
Вот о чём он мечтал так долго! Вот отчего не сиделось и не леталось ему в пустой тьме! Вот за кем метался он по бесконечной Вселенной - и не находил, но верил и знал, что найдёт!
- Джули... Джули, милая... Любимая... - его губы выдыхали слова, а она не давала ему говорить, осыпая его лицо поцелуями и касаясь его волос руками.
- Не нужно слов, Майк, - шептала ему на ухо Джули, и её дыхание казалось ему щекотным, и он умолкал, послушно отключая слух и речь и целиком отдаваясь наслаждению.
- Потом, слова потом, мы обязательно поговорим потом, - повторяла она, и необходимость в словах пропадала: их тела, созданные друг для друга, находили общий язык без слов; сердца начинали биться в едином ритме, а дыхание синхронно учащалось и смешивалось.
Ночь длилась и длилась, и страсть то вскипала, доходя до неистовства, то оборачивалась счастливой усталостью - легкой и нежной как пух. Тогда он тихонько сжимал её руку и влёк с собой - летать в бесконечности, но оказываясь в уже привычном мире мрака и пустоты, никого рядом с собой не чувствовал.
Странное дело! Джули пригрезилась ему и исчезла, и он опять был один - но перестал ощущать себя окружённым бесконечной пустотой. Будто её приход в мечту, в сон связал их новыми узами. Будто его существование после этого сна изменилось необратимо.
Нет больше скучного одиночества! Нет блаженного бездействия! Он готов вершить и творить!
Новое чувство удивляло и радовало. Но пробуждались и опасения - пока неясные, невидимые, туманные.
Проснувшись, Майк не мог понять, к добру или к худу привиделась ему Джули, и отнёс недоумение на счёт лекарств, получаемых им через капельницы и призванных ускорить выздоровление. Ни рукой, ни ногой пошевелить он не мог.
* * *
- Синьор Лазаро, вы слышите меня?
Лицо говорившей девушки сияло радушнейшей из улыбок. Говорила она по-испански.
- Если слышите и понимаете меня, дайте знать. Моргните два раза!
Человек, лежавший в кровати, попытался кивнуть, но мышцы не повиновались. Тогда он медленно сомкнул веки - раз и другой. Движения породили боль.
Он попытался обвести помещение взглядом, но увидел немногое. Справа - уголок окна с синим небом и обрывком белесого облака. Впереди - матово-белый потолок без единой трещинки, такой гладкий, что невозможно понять, близко он или далеко. Слева щебечет милая медсестричка с пятном красного перекрестья где-то над головой. Глаза тёмные, улыбается...
- Вы находитесь в Лозанне, в клинике «Монжери». Вас привезли сюда из Церматта. Мы проводим курс восстановительного лечения.
Человек, почти сплошь покрытый бинтами, застонал.
Хорошенькая медсестра заволновалась:
- Вас что-то беспокоит, дон Мигель? Поднять подушку повыше? Хотите пить? Зашторить окно? Вам, наверное, больно...
Девушка повернулась к прибору рядом с больничной кроватью, дважды клацнула по сенсорной панели, и через секунду в трубку, оканчивающуюся подключичным катетером, полилось снотворное.
Боль ослабла, и человеку захотелось спать. Напоследок пришло удивление. Видеть медсестринский маникюр он не мог. Но знал, что ноготок тонкого и длинного безымянного пальца украшен на правой руке жёлтым лаком, а на левой - наклеенными серебристыми звёздочками.
Он хотел было сосчитать количество лучей у каждой звёздочки, но снотворное действовало всё сильней, и картина пропала.
* * *
Майк сидел в докторском кабинете в Церматте, а за окном всё так же реял горделивый Маттерхорн. Острым пиком вершина вонзалась в небо, и облачные струи, словно кровь из эфирной раны, струились вокруг.
Ведь он побывал на вершине? Или это был только сон? Если сон - то страшный...
Откуда-то справа, из угла, невидимого из кресла, доносится музыка. Майк не помнил, чтобы слышал её раньше, но знал, что композитор - Арканджело Корелли, умерший триста пять лет назад; и что произведение называется Кончерто Гроссо «Рождественский», имеет номер восемь, а в академическом списке числится как опус шесть.
Удивлённый этим внезапным знанием, Майк прислушался к себе. Вдруг стало ясно, что исполняется концерт струнным квартетом под управлением некоего чеха, имя которого он, если только захочет, вспомнит без труда, равно как имена остальных музыкантов, и не просто имена, но и факты их биографий - вплоть до мельчайших и незначащих.