Япония. Цветущая сакура на опушке леса самоубийц
«И начал странствия без цели,
Доступный чувству одному;
И путешествия ему,
Как всё на свете, надоели…»
А. С. Пушкин, «Евгений Онегин»
На следующий день — солнце уже поднялось над вершинами гор, но еще не достигло зенита — Майк влетел в кабинет доктора Вайса без стука. Глаза его были красны от недосыпания. Сам он выглядел и возбужденным, и подавленным.
— С вами что-то случилось? — обеспокоился врач.
— Да!
Голос Майка был глух, но тверд.
— Вчера вечером я получил письмо. Записку… От Джули! Не очень длинную и звучащую как-то необычно. Тревожно, что ли… Не знаю, что и думать. Не спал всю ночь, перечитывал… Запомнил каждое слово. А когда утром вышел на улицу, я ее увидел!
— Вы с ней говорили? Общались как-нибудь иначе?
— Нет, доктор. Сегодня я пошел к ближайшему магазинчику, это вверх от моего отеля, в противоположную от вас сторону, и увидел Джули. Она проезжала мимо меня в машине. По другой стороне дороге, но в ту же сторону, что и я. Стекло было опущено, она смотрела мне в лицо — и ехала. Быстрее, чем я иду, но медленней, чем все здесь мотаются. Я не мог ошибиться!
— Но она не остановилась и ничего вам не сказала?
— Нет! Только не спеша ехала мимо. Смотрела так… Знаете, у нас говорят «во все глаза». Вот во все глаза она и глядела. И молчала. И так и проехала. А потом прибавила ходу и умчалась куда-то наверх, в гору.
— Марку авто вспомнить можете?
— Белый Рендж Ровер.
— А вы что же? Махнули рукой, вскрикнули «ура, привет, наконец-то»?
— То-то и оно, доктор, что как увидал ее, словно окаменел. Стоял столбом и ничего не делал, молчал и пялился, как она едет мимо. Понимаете, это была Джули, точно Джули, никто иной как Джули! Но она была какая-то не такая. Не бледная, нет, но… посеревшая. Во взгляде что-то горестное. Я не знаю, как сказать точнее…
— Долго вы стояли, как она уехала? Из ступора вас вывел кто-то из прохожих? Либо звук какой-то резкий? Как вы пришли в себя?
— Не помню…
Доктор покачал головой.
— Так не годится. Давайте-ка я угощу вас пилюлями, которые вернут вам спокойствие и рассудительность, и тогда продолжим.
Майк кивнул, и тут же получил две прямоугольных таблетки с округлыми углами и блеском глазури на боках. Стакан воды помог ему справиться и с лекарством, и с волнением. Врач тем временем поколдовал над пультом, и в комнату полилась музыка, простая и красивая.
— Это Гендель, — сообщил герр Вайс. — Под его музыку вершили свои дела английские короли. Уж нам-то она точно не повредит.
Майк снова кивнул. Музыка действительно успокаивала и отвлекала. Почему он сам пренебрегает музыкой? Ведь как бальзам на душу…
Он помолчал, слушая, как быстрая тема сменяется медленной, а возмущенный голос скрипки, то оправдываясь, то обвиняя, спорит с оркестром. Однако чем дальше, тем меньше драматизма слышалось в голосе скрипки, и тем больше покорности появлялось в ее соперничестве с оркестром.
Несколько финальных тактов звучали изящным компромиссом между непримиримыми поначалу инструментами. Музыка давала пример: все разногласия в этом мире преодолимы, никакие неприятности не вечны; делай два шага вперед и шажок назад — и к твоей поступи приноровятся ведомые массы…
Возбуждение, терзавшее Майка, мало-помалу отступало. Сердце перестало колотиться, неутолимая сухость во рту исчезла, захотелось спать.
Он прилег на кушетку и закрыл глаза. Спасительный покой медленно овладевал им, унося прочь переживания прошедшей ночи. Сознание постепенно погружалось в сон — целительный, легкий, без видений и тревог.
Тихо ступая, доктор вытащил из шкафа клетчатый зеленый плед, укрыл пациента, приглушил свет и музыку, устроился в кресле. Ждать ему пришлось долго. Спал Майк несколько часов, и проснулся лишь под вечер.
Сон ушел быстро, будто убежал. Пробудившись, Майк откинул плед и сел. Ему было легко и покойно, но и пусто — и в душе, и в мыслях.
«Это ничего, — подумал Майк, — это даже приятно!» И безмятежно заулыбался…
Вечерело. Солнце уже село. Сумерки еще подсвечивали облака и вершины фиолетовым, но чернота, неодолимо накатывавшая с востока, несла непроглядную тьму.
Гендель давно смолк, и вместо него в динамиках, спрятавшихся в темных углах обширного помещения, напевала молодая негритянка — что-то старое, о зимней мелодии и ушедшей любви.
Доктор варил кофе.
— Вам с сахаром, Майк?
— И желательно двойной крепости, — улыбнулся повеселевший пациент.
Они пили кофе, негритянка живо распевала о сладостном и желанном весеннем обмане, и жизнь уже не казалась Майку такой путанной и горькой.
— Знаете что? — сказал доктор, когда кофе в чашечках иссяк, крохотные печеньица улетучились с блюдец, а певица принялась убеждать слушателя, что любовь — это пустое. — Вы ведь сегодня еще не ели толком? Давайте-ка прогуляемся к вам, по пути перекусим, а как придем, вы мне покажете злополучную записку.
— Вы сомневаетесь в ее существовании? — вскинул брови Майк.
— Врачебный долг требует исключить возможность…вашего заблуждения, скажем так. Иногда иллюзии бывают очень, очень реалистичными, Майк… По пути, кстати, вы сможете продолжить свой рассказ. На очереди у нас с вами Япония, насколько я помню?
Майк кивнул. Они уже выходили, когда негритянка бодро запела, что на этот раз — она уверена как никогда — ее постигла реальная любовь. Наконец она нашла то, что искала!
* * *
Когда в Японию приходит весна, вал цветения сакуры захлестывает всю страну. Майк много слышал о традиции ханами — любовании цветами сакуры — но никогда не понимал, да и не стремился понять этого удовольствия.
Весна хороша везде, в том числе и в России: сады закипают абрикосовым цветом, следом зацветают яблоня и вишня — и все завершается благоуханием распустившейся сливы. Да только сады наши посажены ради плодов, кого зря туда не пускают. Так что желающих ехать невесть куда ради любования облетающими лепестками у нас немного.
Японцы же, с удивлением отметил Майк, самым полезным в существовании дерева сочли не плодоношение, а цветение. И уж расстарались так, как только одни они и умеют. Их сакуры вышли из садов и разрослись на улицах, в парках, вдоль каналов и вокруг мостов.
Скоро вместо привычного пятизвенного цветочного венчика у сакуры появились новые лепестки. Их стало десять, двадцать, сто! Садовники век за веком отбирали растения, способные к образованию длинных ветвей и раскидистых крон, и к приезду Майка, как ему показалось, достигли предельного совершенства.
Вид цветущих деревьев настолько увлекателен, что иностранным туристам японцы предлагают тур, начинающийся на юге страны и завершающийся на севере. Организаторы стараются подгадать перемещения так, чтобы гость мог двигаться синхронно с пиком цветения сакуры.
Майк загорелся было путешествием такого рода, но поразмыслив, от идеи верхоглядных метаний из города в город отказался. Японцы умеют черпать наслаждение в созерцании одного единственного цветка сакуры — хотя многие предпочитают напиваться прямо под деревом, да так, чтоб там же и попеть, и поплясать, и, в конечном итоге, уснуть.
Что мешает Майку поучиться неспешному восприятию красоты? Быть может, так он сумеет избавиться от вечной спешки, нервозности и жутких, выматывающих сновидений…
Поэтому остановиться он решил в Хаконе, курортном городке неподалеку от Токио. Заодно можно и на Фудзияму взобраться: весна не лучший сезон для восхождений, толпы не будет.
Однако большого удовольствия мысль об очередном восшествии на гору ему не принесла: ну, что это за достижение? Фудзияма — красивый холмик с правильными очертаниями склонов. Стать одним из сотни тысяч ежегодных покорителей детской горки? Это не то что просто не круто, это даже наоборот… У Алекса появятся основания для злых насмешек.
Джо отправлял его в Швейцарию, консультироваться у врача — но что те врачи? Велят много гулять, питаться по графику и спать по десять часов в сутки: восемь ночью и два после обеда. Все это выполнимо и здесь!