Иногда она говорила киту:
— Шальной ты какой-то. Сам длинный, а ум короткий. Иметь такой захватистый рот и выцеживать креветок. Мне бы такую пасть, как у тебя, я, знаешь; сколько нахватала бы всего.
Цо она и своей пастью хватала немало. Кит сколько раз предупреждал ее:
— Ох, ты и дохапаешься когда-нибудь.
А она отмахивалась от него:
— В океане мне, кроме тебя, бояться некого. А ты обидеть не можешь, я знаю.
И распахивая пошире огромную зубастую пасть, хапала, хапала, хапала все, что встречалось на пути.
По утрам она поднималась из глубины наверх и смотрела на красное солнце. Эх, дотянуться бы до него, отхватить бы кусок поувесистее, узнать, какое оно на вкус, это солнце.
По нескольку раз на день она разгонялась изо всей силы и, выныривая из океана, кидалась в небо. Но солнце было высоко, и Акула напрасно щелкала зубастой пастью.
Звезды она не любила: мелкие, как креветки. Их пусть кашалот выцеживает.
— Мне звезды не нужны, — говорила акула. — Мне бы солнца кусок.
Но вместо солнца хапнула она однажды крючок с наживкой. Сперва хапнула по привычке, а потом почувствовала, что есть нельзя, хотела выплюнуть, да не смогла: крепко вцепился крючок в желудок.
Лежала акула на мокрых досках палубы и глазом смотрела на солнце. Всю жизнь она мечтала дотянуться до него и попробовать, какое оно на вкус.
Акула разевала зубастую пасть, но солнце и теперь было слишком далеко.
ОТУЧИЛСЯ
Навадился медвежонок Ивашка выпрашивать все у Мишука. Что ни увидит у него, сейчас же лапу тянет — дай. Надоело это Мишуку. И решил он полечить его от этой йривычки. Приходит к нему и говорит:
— А сегодня мне мать дала...
А Ивашка и дослушивать не стал, чего же мать Мишуку дала, поскорее лапу вытянул:
— Дай мне, Миша... Ну хоть немножко.
А Мишуку только этого и надо — чтобы попросил он.
— Зачем же, — говорит, — немножко. Если уж делиться, так честно — поровну.
Размахнулся и шлепнул Ивашку по шее.
Ты чего дерешься? — возмутился Ивашка и уже кулаками замахал было.
Но Мишук остановил его.
— Не дерусь, — говорит, — а делюсь. Мне мать сегодня два раза по шее дала. Я тебе честно, как обещал, половину отдал. Я всегда тебе все даю, что ты просишь.
Сказал и домой пошел. Дня через три встречает Ивашку на просеке и говорит загадочно:
— А у меня есть...
А Ивашка, как всегда, и дослушивать не стал, что же есть у Мишука, поскорее лапу вытянул:
— Дай и мне, Миша... Ну хоть Немножко.
А Мишуку только этого и надо. .
— Зачем же, — говорит, — немножко. Если уж делиться, так честно, чтобы и у тебя столько же было.
Дал Ивашке по затылку палкой, аж гуд по лесу пошел.
— Ты чего дерешься? — возмутился Ивашка и замахал было кулаками.
Но Мишук остановил его.
— Не дерусь, — говорит, — а делюсь. Ты же сам просил дать тебе, что у меня есть. У меня есть шишка на голове. Вот и у тебя теперь есть она. Я же всегда тебе все даю, что ты у меня просишь.
Сказал и пошел домой. А вчера увидел Ивашку в малиннике и говорит:
— А у меня есть...
Как услышал это Ивашка, так и лапами замахал.
— Мне, — кричит, — ничего не надо, у меня у самого все есть.
О ПНЕ И ЕЖИКЕ
На тропинке в роще стоял, и давно уже, старый престарый пень и мешал всем: обходить его все время стороной надо было. Шел как-то мимо него Медведь, остановился:
— Эк пень не у места стоит как. Убрать бы, да он вон большой какой, не сдюжить мне с ним. Да и не- можется мне сегодня что-то.
Медведь прошел, Волк на тропу вышел. Пощелкал на пень зубами:
— Все стоишь? Ух, как надоел ты мне.
А столкнуть пень с тропы и не попытался даже: что без толку пытаться, когда он вон какой — в два обхвата. Будешь возле него топтаться, пупок надрывать.
Волк прошел, Барсук на тропу вышел. Поглядел на пень, головой покачал:
— Как ты мешаешь всем.
А столкнуть пень с тропы и не подумал даже.
Если уж Медведь с Волком прошли мимо, то где уж ему, Барсуку, справиться.
И случилось той тропой Ежику пробегать. Увидел он пень, остановился.
— Чего это он здесь стоит? Убрать его надо.
Уперся грудью, пень и повалился. Внутри-то он,
оказывается, иструхлявел давно, никакой в нем тяжести не стало. Откатил его Ежик в сторону, стоит