«Чумба таяри!» Этим криком возбужденные африканцы известили меня, что комната для малышки готова, как только первый носильщик вышел из лесной чащи на поляну. Мои сотрудники действительно поработали на славу — домик был переоборудован до неузнаваемости. В него внесли два таза с водой и камнями и поставили так, чтобы обезвоженная горилла не перепила. Затем с криками и восклицаниями на киньяруанда носильщики протиснули манеж в дверной проем и установили его между торчащими из пола деревьями. Наконец мы с Коко остались наедине в блаженной тишине.
Осторожными движениями я приподняла крышку с манежа, не зная, как отреагирует обезьяна. Как поведет себя малышка: спокойно, агрессивно или апатично? Я буквально дрожала, когда Коко преспокойно выбралась из манежа, покачиваясь, подошла к растениям и стала ощупывать листья и стебли, как бы желая убедиться в том, что они настоящие. Ослабев в пути, она сделала лишь слабую попытку принять важную позу, чтобы показать, кто тут хозяйка. Затем остановилась, уставилась на меня и смотрела целую минуту, а потом робко полезла ко мне на колени. Мне так хотелось сжать ее в объятиях, но я боялась сделать лишнее движение, чтобы не подорвать доверия к человеку.
Коко спокойно просидела у меня на коленях несколько минут, потом слезла и направилась к длинной скамье под окнами, из которых открывался вид на близлежащие склоны Високе. С большим трудом она взобралась на скамью и стала смотреть на гору. Вдруг она зарыдала, и из ее глаз потекли настоящие слезы — такого я не замечала за гориллами ни до, ни после этого случая. Когда стемнело, она свернулась калачиком в гнездышке, приготовленном мною из растений, и, похныкав еще немножко, уснула.
Мне нужно было покинуть домик на час с лишним, и по возвращении я ожидала увидеть ее погруженной в сон. Но когда я распахнула дверь, в комнате царил хаос. Рогожа, которую мои сотрудники прибили к настенным полкам с запасами продовольствия для всего лагеря, заверяя, что горилла никогда не доберется до них, была сорвана. Коко восседала среди банок и вскрытых коробок и снимала пробу с сахара, муки, варенья, риса и макарон. При виде учиненного ею разора, моя тревога улетучилась, сменившись восторгом, ведь чтобы сотворить такой беспорядок, надо было обладать неуемной энергией и любопытством.
Два следующих дня Коко поедала все большие количества зелени — подмаренника, чертополоха, крапивы. После упорного сопротивления она соблаговолила принимать молочную смесь с лекарствами, необходимыми для подкрепления ее здоровья. Но Коко все-таки часто плакала, особенно глядя в окно. Однажды до домика донеслись крики, издаваемые гориллами группы 5, питавшимися на склонах за лагерем, и малышка запричитала как никогда. Я включила радио на полную громкость, чтобы заглушить возбуждающие звуки, но Коко целый день неотрывно смотрела на гору и всхлипывала, чувствуя, что поблизости бродят ее сородичи.
На третий день любопытство, вызванное новым окружением, было частично удовлетворено, и ее здоровье сразу ухудшилось. Такой переход всегда наблюдался у всех только что пойманных горилл, с которыми мне приходилось сталкиваться. У любого животного хватает мужества и воли к выживанию, но частенько сильная травма, вызванная попаданием в неволю, в сочетании с дурным обращением со стороны людей оказывается чрезмерной. Помощь обычно приходит слишком поздно. Коко перестала есть, и у нее начались кровавые жидкие выделения. Она лежала свернувшись калачиком у собранного на скорую руку гнезда и тряслась всем телом. Ничто, в том числе и магнитофонные записи со звуками, издаваемыми другими гориллами, не могло вывести ее из полулетаргического состояния. Я ввела в ее рацион антибиотики, но не заметила ни малейшего признака улучшения, и состояние ее здоровья продолжало ухудшаться с катастрофической быстротой.
На шестые сутки пребывания Коко в лагере я уложила ее с собой в постель, думая, что это последняя ночь перед ее смертью. Единственное, что я могла ей дать, было тепло и покой. Когда я проснулась в пять утра, вместо трупа со мной лежала живая Коко, а простыни были перепачканы. Она выглядела более оживленной, и я надеялась, что кризис миновал. Дав ей лекарство, я вывела ее в большой, отгороженный проволочной сеткой загон рядом с ее комнатой, где она могла погреться на солнце. Я закрыла дверь, ведущую из загона в комнату Коко, чтобы убрать комнату и наполнить ее свежей зеленью.