Молчим, глядим на плавную текучесть темной воды. Ярко и свежо блестит под солнцем зелень лугового заречья. В высокой синеве сбились с пути, заблудились в безмерных просторах недвижные облака. Июльская жара легко усыпила кусты и травы. Васюган умудрялся спать на ходу, подталкиваемый силой упрямого течения.
Палящее солнце вынудило забрести в мелководье двух крупных ворон. Они смешно приседали, погружали в воду головы. Резко встряхивали ими, обдавая себя крупными брызгами. Расправив крылья, распушив хвосты, с прискоком бегали по крепкому песчаному дну. После недолгого приятного купания выбрели на сухой песок, принялись чистить клювами перья. Взлетели, сели на корягу. Торопливо трясли хвостами-веерами. Искрилась под лучами мелкая водяная пыль.
Терентий Кузьмич смачно зевнул, потер икры занемевших ног.
— Пойдем, гостенек, до избы. Славушка нас заждалась.
Изба встретила нас приятной прохладой. Горислава успела приготовить окрошку. Сидела на кровати, шустрыми спицами вязала серый толстый носок.
— A-а, гулеваны явились. Поспали бы после обеда, чем макушки жарить. Я вот соснула часок, силы на волосок прибавила. Знаю: не надо много спать, каждую минуточку для жизни остатней приберечь бы. Поделать ничего не могу — постель силком тащит. Ох-хохошеньки. Смерть всех сроднит, на одну глубину опустит. Где такая хворостина, чтобы отпугнула ее, проклятущую?
— Славушка, чего грусть на себя нагоняешь? — Тереша нежно погладил старушку по плечу.
— Не грущу. Мы в честном труде жизнь прожили, теперь и смерть не в муку. Вот вспоминка на ум набрела. Пришла к старушке смерть, спрашивает: «Ко гробу все приготовила? Ничего не забыла? Смотри — все, по-моему обряду положенное, приготовь в срок». — «Я бы рада приготовить, — виноватым голосом попеняла старуха, — да в сельпе белых тапочек нет. Без тапочек ведь не примешь». — «Не приму. Они чтоб непременно были». — «Может, ты, смерть, деда попервости возьмешь?» — «А он готов меня принять?» — «Готов. Со вчерашнего дня лыка не вяжет… хватай, ногой не дрыгнет». — «Но в списке под номером у меня ты». — «Раз так, — вздохнула старуха, — дай лук к зиме приберу. Потом — твоя…».
Рассказывая, Горислава не замедляла бега отполированных пальцами спиц. Слово за словом. Петля за петлей. Казалось, вместе с толстой шерстяной ниткой вплетается в носок по словечку и небольшая вспоминка.
Колыхнулась марлевая занавеска, закрывающая дверной проем. Через порог перешагнула шустрая Нюша-хромоножка. Вместо здравствуйте пропела с хрипотцой:
— Я любила тебя, гад, четыре годика подряд. А ты четыре месяца и то хотел повеситься.
Горислава поспешно отложила вязание, встала с кровати.
Тереша не выразил ни радости, ни огорчения при появлении соседки. Шепнул мне:
— Нюша опять, как баржа с перегрузом.
— С каким пузом?! — набросилась гостья на старика. — Чего стыдишь? Ты это брось, солдат ветеранный. Любовью лет двадцать не занимаюсь. Нашел чего — с пузом! Какой-то дурачина мне по молодости ворота дегтем вымазал. Хотел на позор поднять. Прошла я по деревне из конца в конец и несколько раз прохайлала:
— Кто-то вымазал ворота. Люди беспокоятся. Я отскабливать не стану — дольше не расколятся… Ты мне, Тереша, стыд в глаза не пускай.
Ворчала Нюша незлобиво, с присмешками. Горислава разливала по тарелкам холодную окрошку: от нее исходил терпкий запах тертой редьки.
— Скажи мне, Тереша, солдат ветеранный, почему человек не на век рождается? — Круговым движением ложки гостья размешивала в тарелке сметану. — Даже неказистому хочется долго жить, а подкрадется время и снасильничает. Нас вот, стариков, молитвы берегут. С ними ложимся. С ними встаем. Сегодня за ноченьку долгую снов божественных насмотрелась. Ангелы-архангелы пухлые летали, крылышками махали. Под утро господь в черном одеянии приснился. Упала ему в ноженьки, ревмя реву от счастья. Храм осветят свечи, душеньку молитвы. Один владыка над нами, над землей и небом: бог. Не вчера его на престол господний посадили. Не сегодня снимут… Так почему, Тереша, не полный век человеку даден? Ты фронты проходил, вразуми баб.
— К чему тебе век полный? Раскатала губешки — сотенку годков захотелось.