Я подумала и признала, что Фиби права. Она обрадовалась тому, что я не обиделась. Зато близнецы расстроились. Не то чтобы они намеревались пользоваться деньгами подружки, их просто грела мысль, что Фиби теперь богачка. Они немного утешились, когда девушка сообщила о переводе некоторой суммы на счет группы «Лилия». У них был специальный, вполне легальный Фонд Адаптации условно-живых форм, который занимался тем, что находил работу для ай-кабов отказников и гибридников, вышедших «из тени». Последних было крайне мало. К ним относился Курт, хозяин гастро-паба на Масай-рок, в котором работала Фиби. По словам близнецов, то, что Курт был одним из первых гибридников, получивших человеческие документы, мало способствовало процветанию ресторанчика.
— Пусть эти деньги помогут таким, как Курт, — сказала Фиби. — Бабушке бы это понравилось.
Я полностью одобрила поступок новой знакомой. Фиби была хорошей — милой, немного наивной, как все девушки, личная жизнь которых до поры до времени контролировалась родителями, иногда очень смешливой и чудаковатой. Ее почему-то очень интересовало мое мнение по любому поводу.
— Скажи, а как ты относишься к запрету выпуска киборгов с возможностью копирования сознания? А ты феминистка? Ты действительно была на настоящем балу? Обожаю балы! Нет, я ни разу не была на настоящем балу, я феминистка! — и наконец: — За что ты так ненавидишь Корал?
Мои попутчики затаили дыхание, ожидая, что я отвечу. Что ж, мне нравятся мои новые друзья… и я действительно хочу это рассказать.
— Мне было восемнадцать, когда случилась вся эта история с Корал, — начала я. — Мама спешила восполнить пробелы в нашем с сестрой образовании. Дело в том, что мы не родились богачками. Папа заработал первый миллион, когда мне было тринадцать. Вот тогда все и началось: гувернантки, частные педагоги, манеры, правильная речь, первые модификации. Хуже всего мне давалось фортепиано. Пальцы отказывались правильно располагаться на клавишах, я барабанила по ним, не понимая, что от меня требуется. А без фортепиано, как вы понимаете, воспитанной девушке не обойтись. Тогда мама́ нашла мне учителя. Ему было двадцать пять. Он был вибрант, музыкант и начинающий, совсем не известный композитор, очень… тонко чувствующий и живущий своей музыкой. Родителей привлекла его некрасивость: худощавость, крупные уши, крупный нос. Но они ошибалась — Нейл был прекрасен. Мы полюбили друг друга и попытались встречаться. Первые свидания… — я прокашлялась, — поцелуи и все такое. Вибранты очень чувствительны и… чувственны. Я жила одним Нейлом. Была так наивна. Доверилась Корал — мне нужно было, чтобы меня кто-то прикрывал. А Корал все рассказала моим родителям. Жаклин тоже досталось — она все знала и молчала. Мама́ очень рассердилась, Нейл заупрямился… Родители нашли способ его… переубедить. Не знаю, как. Скорее всего откопали что-то, вряд ли он взял деньги. Впрочем, наверное, я до сих пор его романтизирую, может, и ошибаюсь. Корал… я поняла тогда, что она меня ненавидит. Зависть? Думаю, да.
— И ты ничего не смогла сделать? — недоверчиво спросила Фиби. — Ты была совершеннолетней! Сбежать! Вместе с любимым!
— Мама́ предвидела такой вариант и пригрозила неприятностями для Нейла, — вздохнула я. — Он был из небогатой семьи. К тому моменту у моих родителей на Лотусе было куплено всё… и все. Знаете «Марципановую радость сладкоежек»? Это наш бренд. Там вся планета работает на папином заводе. Там закон — наша семья, а не полиция. И я смирилась. Даже легла в клинику, так сказать, привести в порядок нервы. Нет, я не смирилась, иначе не была бы здесь.
— И он больше никогда…? И вы больше никогда…? — в глазах Фиби стояли слезы.
— Год назад мы с сестрой были на концерте на Аксиане, — сказала я, помолчав. — Без родителей, с женихом Жаклин, которому мама́ доверяет. Там был Нейл. Он исполнял произведение собственного сочинения. Большой успех. Я… я хотела подойти к нему после концерта, но меня опередили. Красивая девушка с букетом. И я… не подошла.
— Может, это была его сестра?! Или кузина?! — подскочила на месте Фиби.
— Может, — кратко ответила я. — Просто не стоит входить в одну и ту же реку. Это я давно поняла. Ладно, не будем о грустном. Сколько торс-прыжков до Каалаха?
— Три, — ответил Эрик. — А потом еще три до Масай-рок.
— За тринадцать часов? Ого! — лицо Дерека вытянулось. — Это много.