— И что ты чувствовала, Ханна? — тихо спросил Кристофер. Он намеренно перешел на «ты», стирая последние барьеры. Это был риск, но скука уже кричала в нем, требуя острых ощущений. — В самые темные моменты?
Она медленно повернула к нему голову. В ее глазах, отражавших пламя заката, не было слез. Там была пустота. Глухая, бездонная пустота, на дне которой что-то шевелилось.
— Сначала — страх, — прошептала она. — Потом — ярость. Такую тихую и густую, что ею можно было подавиться. А потом… потом пришла мысль. Одна. Единственная. Она приходила снова и снова, и с каждым разом становилась… уютнее.
Кристофер перестал дышать. Воздух в кабинете сгустился, стал сладким и тяжелым, как перед грозой. Он видел, как ее пальцы впиваются в колени, суставы белеют.
— Какая мысль, Ханна? — его собственный голос звучал приглушенно, будто из другого помещения.
Она не отвечала сразу. Она смотрела на свои руки, как будто видела на них невидимые пятна.
— Мысль о том, как легко это можно прекратить. Однажды и навсегда. — Она подняла на него взгляд. Пустота в ее глазах сменилась чем-то острым, сверкающим, почти интеллектуальным интересом. — Ты, наверное, думаешь, о самоубийстве. Все думают об этом.
Он покачал головой, не отрывая глаз от ее лица. Скука умерла. Ее место заняло лихорадочное, хищное внимание.
— Нет, — выдохнул он. — Я не думаю, что ты о нем думала.
На ее губах дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Горькую, усталую.
— Верно. Самоубийство — это капитуляция. Это дало бы им… победу. — Она сделала паузу, вбирая воздух, будто перед прыжком в ледяную воду. — Я думала об убийстве. А потом… я перестала думать.
Тишина, наступившая после этих слов, была физической. Она давила на барабанные перепонки, наполняла рот вкусом меди. Кристофер чувствовал, как по его спине пробежал холодок, но это был не страх. Это было узнавание. Глубинное, животное узнавание того, кто столкнулся с себе подобным.
Он медленно поднялся с кресла, подошел к окну, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Закат пылал вовсю, окрашивая мир в оттенки спелой вишни и старого золота.
— Расскажи, — произнес он, глядя на свое отражение в стекле, искаженное и темное. В его голосе не было ни осуждения, ни ужаса. Был лишь ненасытный, профессиональный и личный одновременно, интерес.
И она рассказала. Не торопясь, подбирая слова. Не как маньяк, хвастающийся, а как… инженер, объясняющий логику конструкции. Ремень. Подход сзади. Расчет на панику и силу отчаяния. Ее голос был монотонным, только в самом конце, описывая последнюю судорогу, он сорвался на шепот, в котором прозвучало не сожаление, а странное, почти религиозное изумление перед фактом совершенного.
Когда она закончила, в комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Насыщенной. Пахнущей общим секретом.
— Почему ты пришла именно ко мне? — спросил он, оборачиваясь. Его лицо было серьезным, но в уголках глаз собрались мелкие морщинки — следы настоящей, неподдельной улыбки, которую он не мог сдержать.
Ханна смотрела на него, и в ее взгляде не было ни мольбы, ни страха разоблачения. Был спокойный, выжидательный анализ.
— Потому что в ваших глазах, доктор Блэк, я всегда видела не того, кто хочет помочь. А того, кому… скучно. Кому интересно наблюдать. Мне показалось, вы поймете.
Он рассмеялся. Коротко, сухо, почти беззвучно. Это был смех освобождения.
— И где теперь… результат твоего отчаяния? — спросил он, подбирая нейтральное слово.
— В холодильной камере. На химскладе. У меня есть ключ.
Он кивнул, как будто речь шла о месте хранения старых учебников. Его мозг работал с холодной, ясной быстротой, которой он не ощущал годами. Он видел план. Видел риски. Видел… возможность.
— Ханна, — сказал он мягко, возвращаясь к своему креслу, но уже не как терапевт. Как соучастник. — Ты совершила акт крайнего насилия. Но сделала это из положения жертвы. Это дает тебе… определенную моральную неуязвимость в твоих собственных глазах. Но не в глазах закона.
Она молча кивнула, ожидая продолжения.
— Ты пришла ко мне, и теперь твой секрет — это наш секрет, — продолжил он, складывая пальцы домиком. Его тон был дидактическим, наставническим. — Но оставлять его там — безответственно. Это бомба с часовым механизмом. Ее нужно… обезвредить.
Он видел, как в ее глазах вспыхивает понимание, а затем — темная, благодарная уверенность. Она не ошиблась в нем.