— Вы поможете?
— Не «помогу», — поправил он, и в его голосе зазвучали давно забытые нотки энтузиазма. — Я закончу то, что ты начала. Но мне нужны детали. Время, точное место, расписание охраны.
Они говорили еще десять минут. Сухо, конкретно. Как два заговорщика, планирующих не преступление, а сложный логистический проект. Когда Ханна встала, чтобы уйти, между ними повисла новая, прочная связь — липкая и ядовитая, как паутина.
— Я уезжаю, — сказала она у двери, уже взявшись за ручку. — Завтра. В другую школу. Родители наконец-то согласились переехать.
Удар был неожиданным и болезненным. Кристофер почувствовал, как только что обретенный смысл — этот темный, драгоценный алмаз — выскальзывает у него из пальцев.
— Я… понимаю, — выдавил он.
Она посмотрела на него в последний раз. И в ее взгляде, помимо благодарности, он уловил нечто иное. Нечто, от чего по коже снова пробежали мурашки. Не сожаление, а… оценку. Как будто она только что завершила первый этап какого-то своего, более масштабного плана.
— Будьте осторожны, доктор Блэк, — тихо сказала она. — И… спасибо. За честность.
Дверь закрылась. Кристофер остался один в кабинете, погружающемся в сумерки. Заявление об увольнении казалось теперь куском бесполезной бумаги. Он подошел к столу, взял его, ощутил под пальцами шероховатость. Потом медленно, с наслаждением, разорвал его пополам, а затем еще и еще, пока от него не осталась лишь горстка клочков.
Он подошел к окну. Цветы в клумбах теперь были черными силуэтами на фоне темно-лилового неба. Но он видел их иначе. Видел их скрытую, потенциальную ярость, их готовность прорасти сквозь асфальт, задавить соседа, чтобы получить чуть больше солнца.
«Ханна Вайт, — подумал он, и имя обрело на его языке вкус дорогого, запретного вина.
Глава 2 - Холодный след
Звонок последнего урока прозвенел два часа назад. Школа затихла, выдохнув дневную суету, и теперь напоминала спящее чудовище — огромное, темное, полное скрипов и неясных теней. Кристофер Блэк стоял у служебного входа, ключ-карта замерла в его руке.
Он должен был быть сейчас дома, смакуя стакан виски, размышляя о завтрашнем вручении заявления об увольнении и мрачном будущем. Вместо этого он заперся в своем кабинете на полчаса, методично собирая сумку. Пара плотных перчаток из подсобки, огромный черный мешок, (прозрачный был бы идиотизмом, промелькнуло в голове), скотч и… да, складной нож из ящика стола. На всякий случай. Для замков, для стяжек. Он твердил это себе, упаковывая вещи в спортивную сумку.
Ханна дала ему координаты. А он, как ответственный взрослый (и как человек, чей профессиональный интерес теперь горел ярче сотен прожекторов), должен был ее решить. Очистить поле. Стереть свидетельство ее существования. Это был долг. Искушение. И вызов. Так он уговаривал себя.
Склад химии находился в самом старом крыле. Воздух здесь пах пылью, кислинкой и — странно — мокрой шерстью. Фонарик телефона выхватывал из мрака груды хлама: сломанные парты, пачки пожелтевших журналов, банки с названиями. Он шел быстро, без колебаний. Ее описание было точным до жути: «Коридор направо после кабинета физики, дверь с зеленой табличкой «Хранение реактивов», внутри — дверь в холодильную камеру в торце».
Зеленая табличка висела криво. Дверь была не заперта.
Внутри царил полумрак, пробиваемый лишь его фонариком. Стеллажи с бутылями, ящики. И в самом конце, как она и говорила, — стальная дверь холодильника. Старого, промышленного образца. На ручке висел висячий замок.
Он надел перчатки и достал ключ. Металл был холодным.
Замок щелкнул с гулким, оглушительным звуком, разнесшимся по пустому складу. Кристофер замер, прислушиваясь. Тишина. Только гул старого компрессора где-то за стеной.
Он потянул дверь на себя. Морозный воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Внутри пахло холодом и стерильной пустотой. Он поднял фонарик.
Камера была пуста.
Не «чиста». Не «освобождена». Она была девственно пуста. Голые металлические стеллажи, сверкающие инеем. Ни пятен, ни следов, ни намёка на то, что здесь когда-либо лежало что-то крупнее коробки с реагентами.
Секунду он просто стоял, мозг отказывался обрабатывать информацию. Потом мысль ударила, ясная и жестокая, как пощечина.
Она решила проверить меня.
Он не почувствовал ни гнева, ни страха. Сначала — ледяное оцепенение. Потом — волна такого чистого, незамутненного восхищения, что у него перехватило дыхание.
Подбросила ему кость, чтобы посмотреть, придет ли он играть. Чтобы оценить его азарт, его готовность переступить грань.