Публика была небольшой, отборной. Пару десятков человек: несколько знакомых по академическим кругам с вежливо-скучными лицами, чиновник из муниципалитета с пустым взглядом, и, в первом ряду, Майкл Росс. Он не листал программу, не болтал с соседями. Он сидел неподвижно, как гранитная глыба, излучая тихую, не требующую доказательств власть. Рядом ерзал Эйдан, явно скучая и разглядывая свой телефон.
Кристофера эта картина не удивила. Это был театр. Росс-старший — главный спонсор, Росс-младший — живая декорация «успешной семьи». Все для отчета, для имиджа.
На сцену вышла Элейн Шоу. Идеальный костюм, идеальная улыбка, идеальная уверенность в голосе. Ее презентация была безупречным продуктом: красивые слайды, модные графики, цитаты из актуальных исследований. Она говорила о травме, трансформированной в творчество. Язык был таким гладким, что на нем можно было катиться, не встретив ни одной живой мысли.
И вот на экране появились рисунки. Ханнины.
Кристофер почувствовал, как внутри все сжимается. Они были талантливы, в этом не было сомнений. Но его взгляд, отточенный годами разглядывания истинных лиц под масками, видел другое. В этих работах не было спонтанности, боли, хаоса одержимости. Была хитрая, почти математическая правильность. Композиция, баланс цвета, сама экспрессия — все было выверено так, чтобы соответствовать ожиданиям. Эта «ярость» красного была рассчитана на то, чтобы Шоу сказала: «Вот она, выплеснутая агрессия!». Эти «искаженные фигуры» кричали ровно о том, о чем лектор собиралась рассказать в следующем слайде. Это был не крик души. Это был холодный диалог с аудиторией, где художник давал зрителю ровно то, что тот хотел увидеть.
Шоу комментировала с пафосом, но Кристофер почти не слушал. Его глаза сканировали зал. Ее здесь не было. Она не стала частью своего же спектакля. Или…?
Дверь в дальнем углу зала, почти незаметная служебная дверь, приоткрылась. Не шире, чем на ладонь. В щели, окутанной тенью коридора, возник силуэт. Ханна.
Она не вошла. Она встала на пороге, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Она смотрела не на Шоу, не на экран со своими рисунками. Ее взгляд, тяжелый и неспешный, скользил по затылкам и профилям слушателей. По могучей спине Майкла Росса. По скучающему лицу Эйдана. По самодовольным лицам кивающих психологов.
А потом этот взгляд, холодный и целенаправленный, как луч лазера, нашел его.
Кристофер почувствовал это не как удар, а как хирургическую инъекцию холода прямо в сердце. Расстояние в двадцать метров сжалось до нуля. Он видел бледность ее кожи, отраженную в свете проектора, абсолютную неподвижность ее позы. Ее серые глаза не отражали мерцание слайдов. Они, казалось, поглощали свет, превращая его во что-то густое и непроглядное.
В ее взгляде на мгновение проскользнуло удивление, будто бы она сама не ожидала такой реакции.
Кристофер не шелохнулся. Не кивнул. Не изменил выражения лица. Он просто позволил ей видеть его.
Шоу, заметив движение в зале, обернулась. На ее лице мелькнуло мгновенное раздражение (нарушение сценария!), быстро смененное сладкой, снисходительной улыбкой.
— А, Ханна, дорогая! Присоединяйся к нам. Это же твой день, в конце концов.
Ханна медленно, почти невесомо, покачала головой.
— Я просто послушаю, — сказала она. Ее голос, тихий, но отчетливый, прозвучал в микрофонную тишину, наступившую после слов Шоу. В нем не было ни смущения, ни дерзости. Была простая констатация факта: я — наблюдатель, а не экспонат.
— Ну, как знаешь, — поспешно, с натянутой улыбкой сказала Шоу, но трещина в ее уверенности была уже заметна. Презентация потеряла накал.
А Ханна оставалась у двери. Ее взгляд, устремился куда-то в пустоту над головами собравшихся, будто она видела там иную, более интересную реальность. Уголки ее губ дрогнули в улыбке. Будто она была удовлетворена, что детали сложились в нужную, предсказанную ею картинку.
Через пять минут она так же бесшумно исчезла, как и появилась, растворившись в темноте коридора. Но ее трехминутное молчаливое присутствие висело в воздухе тяжелее всех слайдов и речей. Оно перечеркнуло все, что сказала Шоу. Настоящая Ханна Вайт не была на сцене. Она была в тени. И она только что показала это.
После презентации Шоу, слегка взволнованная и вспотевшая, сама подошла к нему, пока гости расходились.
— Ну, Кристофер? Ваше профессиональное мнение? — в ее голосе звучала надежда, смешанная с затаенной, едва уловимой тревогой.
— Впечатляюще, — сказал он честно, глядя ей прямо в глаза. — И чрезвычайно сложно. Вы работаете с материалом, который… сам является куратором собственного образа. Это как пытаться анализировать умное зеркало, которое подстраивает отражение под ожидания того, кто в него смотрит.