Тем не менее когда Лариса садилась за инструмент Наталии Гордеевны, Ворлен усаживался на подоконник и барабанил пальцами на оконном стекле пьесы, которые она разучивала.
Когда являлся сын тети Тали — Валентин Карнаухов, занятия приостанавливались; тот рассказывал об уроках в классе Гольденвейзера, Гедике, Ямпольского, на которых ему приходилось бывать с матерью, о репетиции квартетов, оркестров, органа и хора в консерватории, о нотном магазине на Герцена, куда приходили Юдина, Лемешев, Софроницкий, Шапорин, чтобы познакомиться с новинками... Валентин заканчивал музыкальную школу при консерватории, но музыка на самом деле привлекала его мало, с помощью отцовских друзей-фотографов он постигал тайны фотографического дела...
Криво усмехаясь, Ворлен разыгрывал на оконном стекле брошенный Ларисой пассаж, представляя фразировку мелодии, но краем уха слушал витийствование Валентина, предостерегавшего Ларису против «выразительности», предлагая матери обучать ее по системе Черни, методом накладывания на руки всякой всячины, чтобы фиксировать неподвижность кисти... Самый неприятный враг игры на фортепиано, говорил он, проходясь пальцами от голого Ларисиного предплечья до локтя, это локоть и предплечье... Лариса вытягивалась, бледнела. Все беды от натянутого локтя, который боится отойти от корпуса, тогда как локоть только руль, поворачивающий музыку куда нужно. В десятом такте не надо снимать педаль, здесь две быстро сменяющие друг друга гармонии. Что касается трели, ее надо играть с точным осознанием составляющих звуков... «Это зависит от эпохи, к которой принадлежит композитор», — уточняла Наталия Гордеевна.
Ей очень хотелось, чтобы сын стал музыкантом, но однажды он принес от авиаконструктора Никулина фотографию Сталина, любительский снимок, сделанный без ретуши, и этот снимок человека, изрытого оспой, которого она не сразу узнала, смутил ее, а сын назидательным тоном произнес речь о роли ретуши в истории, сквозь которую, как через педаль, протягиваются сменяющие друг друга образы, сдобренные звуками тамтама... В этом приеме заключен главный принцип человеческого сообщества, принцип комплиментарности, подправляющей природу в нужном для всех нас направлении с осознанием составляющих конструкцию власти величин...
За блокнотом, разбухшим от номеров телефонов, скрыт услужливый осьминог, запускающий щупальца в гнезда квартир и кротовьи норы присутственных мест и вращающий сцепившиеся друг с другом цифры, как карусель, в направлении «изумительного прошлого, более чем превосходного настоящего и не поддающегося описанию будущего», как говаривал Бенкендорф.
С помощью набора определенных цифр на диске можно наткнуться на союз борьбы за возрождение троцкизма и на содружество борцов за права крымских татар, набрать Смелость, Мысль, Образ, Глубину и Пражскую весну, свободу Буковскому и взбунтовавшийся эсминец «Сторожевой»... Стоит только поглубже копнуть телефонный диск, из него посыпятся номера отставных генералов, сотрудников ИМЛИ, врачей, адвокатов, правых и левых писателей, а уж студенты с самодельными плакатами и проносимым под пальто самиздатом ловятся на пустой крючок... Номера из пухлых телефонных книжек, найденных при обыске, для удобства сливаются в один-единственный номер института Сербского или ленинградской спецбольницы, но вместо одного разворошенного телефонного гнезда по всему окоему диска тут же возникают десятки других конспиративных квартир и сотни явок.
Одна из таких квартир, надо полагать, завелась в центре Москвы в доме Ворлена. Из нее то и дело названивает по телефону бывший питерский студент-биолог, а ныне московский дворник Сережа Батаганов. Все кому-то звонит и звонит, бойко кося глазом в свою телефонную книжку, называет какие-то адреса, куда следует отнести посылки для Мордвинова, к которому на той неделе отправится Лена... Мордвинов, в конце концов догадывается Ворлен, это лагерь в Мордовии, а Лена — это просто какая-то Лена... Сереже нравится его работа — работа дворника, на которую он устроился для того, чтобы получить прописку и пустующую комнату в коммуналке в одном доме с Ворленом и чтобы еще лучше законспирироваться...
У этой публики на все готов ответ, голыми руками ее не ухватишь, она успевает и там, и здесь, и себе, и людям, впрочем, Ворлену на это глубоко наплевать. Он от души забавляется, краем уха прислушиваясь к таинственным телефонным разговорам Сережи, бывшего студента, изгнанного из университета за политику, и меланхолически листает Сен-Симона. Ворлен питает странную слабость к юным недоумкам. Время от времени он вклинивается в телефонные переговоры Сережи и зачитывает ему вслух отрывок из Сен-Симона, например о госпоже де Шеврез, которая катит с Людовиком-Солнце в карете и страстно желает облегчиться, а сказать об этом королю конечно же не смеет... Забавно, комментирует прочитанное Ворлен, что речь идет о той самой таинственной де Шеврез, нежной и обворожительной возлюбленной Арамиса, прекрасной интриганке и наперснице Анны Австрийской. А король ничего не замечает, знай себе потчует де Шеврез жаренными в тесте фазанами. Карета катит без остановки, герцогиня вздыхает и ерзает... Все это так мило, так по-человечески...