Потом позвонил сын. «Послушай, я хочу тебя сегодня наконец познакомить с моей невестой, — сказал он, — Ты уж встреть нас на уровне... Или тебе не до этого?» — «Я давно хочу познакомиться с Шуриной дочкой», — сухо возразила Лариса.
И смертный узелок собрать не дадут... Лариса Валентиновна выключила телефон и пошла прилечь в комнату Нила.
Со всех стен на нее смотрела Надя. Прежние подруги Нила — Катя и Вероника — на всех снимках улыбались. Надя смотрит прямо в объектив, упрямая. Не хочет подставлять свое лицо животворящим лучам вечности. У Кати был деланно-невинный взгляд. У Вероники растерянный. Она очень любила Нила, а он все подшучивал над нею, что она не умеет за себя постоять. Катя давно вышла замуж, а Вероника окончила курсы японского языка. Всюду Надя. Доит козу, загорает на пляже, читает... Бедный Нил, на кого я тебя оставляю. Бедный Валентин, бедная Таля спалила снимки, которыми всю жизнь дорожила. Тени минувшей жизни зарылись в пепел. Тем больше будет солнца, сказал бы Ворлен. Бедный Ворлен. Его отец перед арестом жег в оцинкованном корыте какие-то письма, забаррикадировавшись в своей комнате, — те, кто пришли за ним, успели извлечь из горящего костра сувенир — крохотную гильотину, одну из тех гильотинок, которые в 1793-ем году вместе с трехцветной кокардой и красным колпаком носили французские патриоты. Миниатюрное орудие смерти, макет, запачканный пеплом. Антикварная вещица несусветной ценности. Бедный Ворлен. Бедный Нил с вечно запачканными проявителем ногтями. Думает, нашел во что вложить душу. В азотнокислое серебро. А во что еще ее вкладывать? И где она? Как у животных — в крови?.. В печени?.. В легких?.. Анализ крови показал низкий гемоглобин, врачи заподозрили онкологию. Раковые клетки потихоньку прибирают душу через кровь, печень, легкие, а она все топорщится в груди неприкаянными углами... И никаких запасных глубин, веры в загробную жизнь. Все плоско, жизнь, смерть, все сверху — как нервная система у каких-то моллюсков. Где она — в нервной системе?.. В теплом пепле, из которого небрезгливые пальцы работника крематория извлекут оплавленные золотые коронки?.. Во что ее надо было вкладывать?.. Миниатюрная душа, вложенная в будущий пепел этого тела, как в ножны, в обрамлении тысяч вещей этого мира, которые, как женихи Пенелопы, вращаются вокруг пустоты. Как ясные звезды — литий, бериллий, водород и гелий, — вращающиеся вокруг метагалактического центра, то и дело срывающиеся с круга полей существования тел, уносясь за горизонт событий.
(Кстати, о маленькой гильотинке, обнаруженной при обыске у отца Ворлена... Попади столь любопытный сувенир в руки романиста, он бы не удержался от искушения проследить его путь от момента изготовления в часовых мастерских революционного Парижа и до тридцатых годов нашего столетия... В те дни, когда с крохотных сувениров наподобие брелка слетела окалина, гильотина пользовалась большим почтением среди революционно настроенных французов. Она не просто являлась символом революции. Без нее революция, в частности террор, была бы просто невозможна. Ведь палаческие топоры до изобретения доктора Гильотена работали, можно сказать, эпизодически, а главное — плохо, достаточно вспомнить Марию Стюарт или графа Сен-Мара, которым отрубили головы далеко не с первого раза. Гильотина же служила массовому производству смерти; сверкало лезвие, корзина наполнялась отрубленными головами... Ее сперва называли уважительно — Госпожой Гильотиной, а потом, привыкнув к лаконичному силуэту на площадях, уже и ласково — Тетушкой... Сувениров было великое множество, их носили и жирондисты, и кордельеры, и монтаньяры. Но прошло два десятка лет — и игрушечные гильотинки исчезли бесследно, о них не упоминает ни один французский писатель времен Реставрации. Жернова истории перемололи их в пыль, но одному сувениру чудесным образом удалось проскользнуть между ними, он прошел через несколько рук, проделал путь из Парижа в Москву. Каким образом? Да каким угодно!.. Допустим, крохотную гильотинку носил на шнурке как медальон добрый тюремщик, в юности принадлежащий клубу кордельеров (но после казни Камилла Демулена забывший об этом), который переносил письма на волю от приговоренной к казни знаменитой жирондистки госпожи Ролан к ее возлюбленному Леонардо Бюзо. Пережив все перипетии революции, наш тюремщик во времена Директории завербовался в армию Бонапарта, участвовал во всех его походах и погиб в кровопролитном сражении под Лейпцигом. Участник этого сражения поэт Батюшков, адъютант генерала Раевского, подобрал вещицу возле груды мертвых тел, полагая, что это ладанка. Батюшков показывал сувенир всем своим знакомым, в том числе и Пушкину, который, возможно, подержав его в руках, пришел домой и написал стихотворение, посвященное Андре Шенье (погибшему на гильотине). В 1853-м году Петр Вяземский навестил Батюшкова в клинике для душевнобольных в Зонненштейне на Эльбе (безумный поэт был уже близок к смерти) и взял гильотинку на память о несчастном друге. В последний свой приезд в Москву Вяземский подарил сувенир своему близкому знакомцу Александру Булгакову, бывшему почт-директору, который, умирая от старости в Дрездене, передал ее младшему сыну. В 1898-м году тот показал гильотинку русскому дипломату Сазонову, поправлявшему здоровье в санатории доктора Гаупта в окрестностях Дрездена, и Сазонов выпросил необычайный сувенир, чтобы отрезать им кончики сигар, а в 1922-м году подарил его отцу Ворлена, с которым они вместе трудились в бюро печати Наркоминдела. Примерно так: добрый тюремщик, безумный поэт, посредственный писатель, почтовый цензор, дипломат, будущий узник ГУЛАГа, которому, для канонического завершения романа, необходимо было свести знакомство с добрым тюремщиком, а не с сотрудником НКВД... Вещь исчезла бесследно, а вместе с нею и воображаемый роман.)