Эту скорбную умом троицу отец прихватывал в свои поездки. Трое его подопечных представляли собою что-то вроде выездного театра, в котором артисты раз и навсегда распределили свои роли, и каждое действующее лицо действовало на начальников по-своему, что было особенно важно в деле выбивания фановых труб или новых умывальников.
По вечерам папа Саша усаживался в кресло в комнате для игр и, нацепив очки, читал вслух сгрудившимся вокруг него идиотам рассказы писателя Чехова. Ася играла рядом с ним на потертом ковре в дочки-матери, возилась с куклами, наряжая их во все самосшитое, усаживала разодетых пупсов в коляску и отправлялась через всю комнату в гости к Глаше-Даше в ее кукольный уголок, объезжая игрушечной коляской разлегшихся на ковре, словно богатыри после сечи, задумчивых дураков. Собираясь на жительство в монастырь, папа Саша захватил с собою из дома двенадцать зеленых томов собрания сочинений своего любимого Антона Чехова.
Асиной матери и в голову не приходило, во что выльется 20-процентная надбавка, грибы, орехи и уютная келья. Мама не подозревала, что гостинцы, которыми она нагружала рюкзак папы Сашы, идут на общий стол, что усиленное монастырское питание — миф, что ее пятилетняя дочь трудится наравне с прочими идиотами, кусачками отщипывая заусеницы у пластмассовых болванок, привозимых с фабрики детской игрушки, по мешку в день, что умные и грамотные воспитатели, окружающие Асю, — это он один, папа Саша, и есть, что часть своей зарплаты с надбавкой папа Саша тратит на нужды дураков, что велосипед, на котором он ездил на работу, превратился в инвалидную коляску для полупарализованной Любы, что Ася растет среди этих Люб, Вовчиков, Глаш-Даш и Лень, вот почему, оказавшись в родном доме, она так старательно выравнивает, перед тем как улечься в кроватку, носки своих тапочек на коврике...
Зачем понадобилось папе Саше читать дочери и дремлющим на полу олигофренам, даунам и имбецилам про всех этих старорежимных типов, зародившихся в конце прошлого века в грязной провинциальной колониальной лавке: землемеров, скотопромышленников, хористок, зоологов, антрепренеров, сапожников, перевозчиков, объездчиков, извозчиков со скособоченными физиономиями, пропахших псиной, столярным клеем, прачечной, зачем им вся эта дикая полурусская окраина, несусветная периферия жизни, из которой живому человеку выбраться так трудно, почти невозможно? Какую цель преследовал папа Саша, пропуская юмористические новеллы Антоши Чехонте и погружая детское сознание в этот чеховский хаос первобытной материи с длинными перебежками душевного морока, в котором Ванька заржавленным пером украдкой пишет письмо дедушке, Анюта с нарисованными углем студентом-медиком ребрами дрожит от холода, Машенька, подозреваемая в краже дорогой броши, бросает все и уезжает бог весть куда, истомленная непосильным трудом и бессонницей Варька, удушив ребенка, мечтает прикорнуть на полчаса, засунув голову в большую глубокую калошу, Егорушку отрывают от маменьки и везут через бескрайнюю степь, кухарка Ольга, плачущая над нищим Лушковым, доктор Кириллов, плачущий над умершим сыном, сумасшедший Мосейка, выклянчивающий копеечку!..
Голос папы Саши взлетал высоко, наливался силой и дрожал, когда он читал: «Дряхлая, слабосильная кобылка плетется еле-еле» или о смерти гуся Иван Ивановича, как он, опустив клюв в воду, еще шире растопырил крылья, и голова его так и осталась лежать в блюдечке, — в голосе отца как будто звучало с трудом сдерживаемое рыдание... Пригорюнившиеся идиоты, окружившие воспитателя внимательным кольцом, роняли свои светлые слезы вслед за ним. Папа Саша перевоплощался в осиротевшую мать Липу, рассказывающую первым встречным о том, как мучился перед смертью ее сыночек, в беззащитного Андрея Ефимовича, которого бил в лицо санитар Никита, в покинутую всеми Марью, припавшую к земле и стонущую «бедная я, несчастная»...
«Бедная я, несчастная», — отчетливо и нараспев, с душой выговаривал папа Саша, кося глазом на дочь, хлюпающую носом не хуже Марьи. «Были страшны и луна, и тюрьма, и гвозди на заборе, и далекий пламень в костопальном заводе...» А может, папа Саша читал ей все это впрок в расчете на детскую впечатлительность, надеясь привить дочери сострадание к бедным и обездоленным, к угнетенным и больным, в тайной надежде, что, когда пробьет его час (у него было больное сердце), дочь сменит его на посту добровольного попечителя идиотов... Добрых людей ведь не так уж много. К такому грустному выводу пришел папа Саша во время своих вояжей по городским управам, аптекоуправлениям и строительным организациям. Человеческое равнодушие к нуждам больных детей надрывало его больное сердце и вместе с тем породило в нем безумную надежду на гуся Иван Иваныча, который рано или поздно постучится окунутым в воду клювом в сердце его дочери, и она не оставит в беде ни сумасшедшего Андрея Ефимовича, ни обезумевшего от горя доктора Кириллова, потому что папе Саше не на кого больше рассчитывать, кроме как на дряхлую слабосильную кобылку, которая вывезет на себе наиболее незащищенные слои России, да еще на дедушку Константина Макаровича, адрес которого, увы, неизвестен.