Он знал, что жена скоро заберет у него Асю, которой уже пора готовиться в школу, и торопился установить между дочкой и Антоном Павловичем нерушимую связь, и делал это с фанатичной настойчивостью, так что Ася, оказавшись наконец в школе, пережила настоящее потрясение, узнав от подружек, что кроме писателя Чехова есть еще очень хороший писатель Носов и Агния тоже Барто, которые, правда, ни словом не обмолвились про несчастных кляч и умирающих гусей...
Нагрянув однажды к дочери и мужу в монастырь, мать пришла в такой ужас от увиденного, что схватила отчаянно сопротивлявшуюся Асю и силой увезла домой. С тех пор Ася все реже заглядывала к отцу в гости. А вскоре пошла в школу. Лето она теперь проводила в пионерском лагере или у новых друзей, ездила вместе с матерью в московский зоопарк и планетарий. А когда неугомонный отец упокоился наконец на маленьком монастырском кладбище с поросшими изумрудным мхом могильными плитами и зеленый Чехов вернулся домой, Ася долго не решалась взять его в руки, чтобы из книг, как засушенные цветы, не выпали умирающие гуси и слабосильные клячи... и страшная луна, и тюрьма, и гвозди на заборе, и далекий пламень костопального завода. И сумасшедший Мосейка с выпрошенными в городе копеечками.
Аркаша неторопливо идет к своему подъезду и видит, как навстречу друг другу спешат соседи Мила и Митя — муж и жена, товаровед и зубной техник, маленькие, толстенькие. Митя с круглой лысиной и пузцом, Мила с буйной черной проволочной шевелюрой и тоже складчатым, обтянутым шелком животом... Издали приветствуют друг друга, всплескивают руками. Сошлись, уперлись друг в дружку одинаковыми брюшками. Митя, в умиленном внимании склонив голову, слушает Милу, заглядывает к ней в сумку — там что-то вкусненькое! Лицами обращены друг к другу, спинами — ко всему остальному миру. Поняли ему цену и, сговорившись, дружно повернулись загривками к его призывам и разоблачениям, к его мутной водице, в которой непохожие на них хищники ловят большую рыбу. Через полчаса сядут за стол. Не отрывая зад от стула, нажатием кнопки включат телевизор, по которому передают страшную сказку, но им не страшен Саддам Хусейн, пока свежо благоухает огурчик и дымится котлета. Их не сбить с толку ни маршем мира, стартовавшим в Хельсинки, ни кометой Галлея, стартовавшей с орбиты Урана.
Когда Аркаша видит Милу и Митю, он сразу вспоминает тот день, когда впервые привел в свой родной двор Асю...
...Навстречу им из подъезда выкатились Мила и Митя. Церемонно ответили на приветственный кивок Аркаши и, взявшись за руки, прошли мимо них с Асей, овевая запахом дорогой мужской и женской косметики. «Какие они милые!» — сказала Ася. Тонкий голос, тонкие смуглые руки, хрупкая фигурка. Незабвенным голосом произнесла, когда в институтской раздевалке накрыли наконец студентку, шарившую по чужим карманам, и стали ее обыскивать: «Что вы делаете! Не смейте! Вот, возьмите у меня деньги...» Воровка шмыгнула прочь, девочки и мальчики разошлись по своим делам, а Аркаша задержался и сказал Асе: «Что ты так всполошилась? Какое тебе дело до этой девицы?»
«Они вовсе не милые, — сердито возразил ей тогда Аркаша. — Никогда сами не поздороваются. Специально ждут, чтобы я первым сказал «здрасте», а если не скажу, пройдут мимо как ни в чем не бывало». Ася коснулась пальцем его века. «Сколько ненужных вещей замечают эти глаза...»
Нил не видел Ворлена три года, только перезванивались. В мастерской было пустовато: посередине стоял спинет, на котором старший товарищ, кивком указав Нилу на кресло с львиными головами, наигрывал пьеску. На столике возле спинета стоял букет искусственных цветов, усеянный желтыми лимонницами. «Узнаешь?» — не прерывая игры, спросил Ворлен. «Каприччио на отъезд возлюбленного брата, — сказал Нил. — Зачем звал?» — «Верно, Бах написал его в честь старшего брата Иоганна Якоба, завербовавшегося гобоистом в оркестр Карла Двенадцатого. В ариозо, нежном и изящном, друзья пытаются отговорить юношу от опасного предприятия. В анданте живописуют ему разные беды, которые могут с ним произойти. В фуге слышен рожок почтальона, призывающий его поторопиться... Я позвал тебя затем, чтобы сообщить о своем отъезде». — «Вот как? — произнес Нил. — Куда же?» — «Женился я, — вздохнул Ворлен. — Добрых полвека собирался и в конце концов женился на одной из своих юных учениц». — «Вот как», — повторил Нил, лениво шевельнувшись в кресле. «Я женился на иностранке, проживающей в Кельне, — с заметным удовольствием в голосе сказал Ворлен. — Там находится крупный европейский музей музыкальных инструментов, с которым я состоял в переписке. Мне обещают в нем место консультанта по щипковым». — «Брак, я полагаю, фиктивный?» — «Девица и правда юна, — согласился Ворлен. — Но не без способностей. Крупные костистые руки. Я помогал ей разбираться с аппликатурой». — «Ты что, на родине мало, что ли, зарабатываешь?» — «При чем тут деньги? — слегка удивился Ворлен. — Дело не в них. Я просто хочу до конца своих дней сохранить здравое чувство нормы, которое здесь подвергается большим перегрузкам. Это очень тонкое рабочее чувство, и сохранение его требует слишком больших затрат. Наверное, старым стал, уже не поспеваю за сегодняшним темпом жизни». — «Темп сильно изменился?» — «Как тебе сказать... Немецкий флейтист Кванц считал, что для проверки темпа следует пользоваться ударами человеческого пульса. Я не холерик и не меланхолик, у меня пульс 80 ударов в минуту, что соответствует этой же цифре на метрономе Мельцеля. Так вот, сверяясь с пульсом, могу сказать, что темп времени заметно убыстрился, во всяком случае для баховских произведений». — «Может, у тебя аритмия?» — предположил Нил. «Исключено». — «Но если время понеслось под горку, то это, надо полагать, общепланетарное явление». — «Конечно. И именно поэтому мне так важно сохранить чувство нормы».