Серия называется «Время и Город», любимый ракурс — вид сверху. На крышу попасть становится все труднее, пустующие чердаки осваиваются и сдаются в аренду. Но если ты все-таки успел взобраться на крышу ЦУМа, бронзовые кони Феба, вознесенные над порталом Большого театра, начинают менять свое местоположение, пропорции, характер пластики, обретая текучесть форм и способность растворяться в соприкосновении с воздухом. Нил на длительной выдержке покачивает фотоаппарат, чтобы объекты приобрели призрачный вид. Результат проявляется обычно с третьей-четвертой пленки. Главный герой — свет, он решает все. Любую банальную ситуацию может озарить неожиданный луч, пробившийся сквозь облако. Нил работает с лучом. Стены разноэтажных домов на улице «Правды» с высоты слухового окна вечерний луч осветил так, что на снимке получился гранд-каньон — ущелье с неровными рядами окон в форме огромного шахматного коня... Руины, дворовые колодцы, помойки Нил старается превратить в объекты высокого зодчества. Много капризного, стихийного, гротескного в предрассветной Москве, очищенной от людей, и это касается не столько архитектуры, сколько истории с метафизикой... Однажды утром небо на одну минуту приобрело странный, потусторонний цвет. Нил проходил мимо Василия Блаженного, аппаратура была в полной готовности, и ему удалось заснять несбывшуюся мечту Наполеона, грозившего сжечь «эту мечеть», — Покровский собор при проявке на одном-единственном кадре из целой катушки «Орвохрома» получился как бы объятый пламенем... В другой раз удалось сфотографировать в сумерках железнодорожный тупик с заснеженными вагонами, с маленьким костерком между шпал, у которого грелись двое путейцев. В глубоком снегу темнела цепочка следов, у костерка с вздымающимися языками пламени две согбенные фигуры, из-за спин торчит что-то вроде штыков, полузанесенный снегом фрагмент железнодорожного полотна и щелястая стенка вагона, освещенного пламенем... Снимок так понравился Нилу, что он заключил его в рамку, хотя собственные работы ему, как правило, нравились недолго. Надя считала непатриотичным представлять столицу нашей родины свалками и обглоданными тьмой ущельями домов, обреченных на снос. Может, в этих снимках и есть магия, говорила Надя, но слишком уж это смахивает на очернительство. Твоим работам не хватает социальности. Нил отмалчивался и морщился, слушая эту чушь: в его эстетику социальность никаким боком не входила. И раскрывал свежий номер фоторевю с божественными работами Хельмута Ньютона или Ричарда Аведона, умевшими высекать высокий стиль из ничего — из случайного ракурса, мелкого сора жизни, сущей чепухи, за которыми обнаруживался масштаб, дыхание художника, его глаз, сердце, печенка и все прочее, проданное дьяволу с потрохами за возможность вглядеться в эту реальность с наброшенной на нее кисеей возможного мира и модельного множества...
Все было нормально, пока действие происходило на сценической площадке, но небольшое смещение камеры нечаянно обнаружило реальность происходящего: в новостной телекартинке в толпе народа, идущего по Садовому кольцу, промелькнула вдруг дурацкая фигура Анатолия, несущего плакат с надписью «Ржев», и Надя лихорадочно стала одеваться, приговаривая: «При чем тут Ржев? Зачем ему Ржев? Он что — оставил мать дома одну?.. Совсем с ума выжил». На что Нил спокойно ответил, что Толиной Мологи давно не существует, вот он и притулился под чужим плакатом, хотя понятия не имеет, где этот Ржев находится... Надя, не дослушав, хлопнула дверью, а Нил остался смотреть, как жители близлежащих домов волокут к перекресткам мусорные контейнеры и пустую тару, чтобы строить баррикады.
...Где-то высоко-высоко в небе над Анатолием в переговорных устройствах парили чужие голоса, пересекая заоблачное пространство во всех направлениях, растекались по телефонным проводам... Как поделить шесть соток, когда их только шесть! Но под смородой и облепихой, этажом ниже — любовь к родному пепелищу и отеческим гробам, еще ниже — культурный слой с перунами и даждь-богами, духами воды, земли и огня, под ними — бункеры для спасения от ядерной войны и глухие подземные тюрьмы, ниже — плети проводов испорченного телефона, оплетшие военные дегтяри и шмайсеры, под ними — скифские глиняные таблички, которые подпирают бивни мамонта, украшенные гиацинтом, навевающим сон, и серым агатом от лунатизма, а на самом дне, между мантией и оливиновым поясом, огромные залежи нефти, удачно замаскированные облепихой и смородой... О них и идет речь с высоты спутников и космических станций, но пока эти речи по испорченному телефону дойдут до земли, они очищаются от нефти и, прибитые почти к самой земной поверхности, на уровень развевающегося самодельного плаката «Ржев», который бодро несет Анатолий, звучат как «демократия» или «защита от демократии».