Анатолий как раз вышел защищать «защиту». Ему дали подержать плакат «Ржев», и он вцепился в самодельное древко, как матрос в мачту корабля, отгребая от опостылевшей смороды, под которой спит вечным сном коза Званка.
Землю ласковой волной заливает бабье лето. Плакат парусит на ветру, несмотря на проделанные в нем аэродинамические дырки, Анатолий плечом к плечу с новыми молодыми друзьями шагает по Садовому кольцу. Нежный возраст, которому высокие голоса обеспечивают рост костяка и мышц. Ребята отбрасывают с дороги милицейские щиты, железные барьеры, легковушки с выбитыми стеклами... Анатолий смотрит в глазок ФЭДа и видит только фрагмент крепостной стены с надувными милиционерами, из которых выходит воздух, часть лубяной избушки и угол балкона — на нем стоит русский народный хор из Фрязино в сарафанах и кокошниках и поет «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина»... В чем проблема? Рябину с дубом разделяет проезжая дорога, по которой с ревом ползут бэтээры, а деревца стоят, каждое на своей стороне, с перепачканной мазутом листвой. У одного — янтарные сережки, у другого — желуди в детских панамках, оба распяты на обочине проезжей части, но зато посреди грохота и злого скрежета моторов можно шелестеть листьями, обмениваться птицами... Анатолий со своим плакатом плавно перетекает в крестный ход, который выносит его на костерки на площади, карнавальные костры, освещающие угол балкона. Он мирно дремлет у туристской палатки, накрытый флагом, как князь Андрей, и просыпается от настойчивого голоса: «Опомнитесь! Разойдитесь!..»
Все голоса, витавшие в небе, спланировали вдруг в один динамик, децибелы рвут воздух на части, как контрабас курфюрста Саксонского. Оставив плакат, Анатолий мелкой старческой рысью обегает новую колонну и сует в протянутые руки листовку: «Все, кто может, встаньте на защиту России! Каждый — где может и как может!» Анатолий счастлив, что несет слово, и слово это — Россия, оно покрывает заглохшую в его саду смороду, высохшую облепиху, ветшающий дом, веранду со сгнившим полом, старую Шуру, которую он в сердцах остриг, и теперь Шура до умопомрачения водит гребнем по лысой почти голове, морщась от боли... Потому что у него нет больше сил, больше нет сил. Откроешь дверь — за ней клубится туман. Нет больше сил. РОССИЯ. Свыше сошла на эту землю, на шесть соток, растянутые множеством меридианов, связанных в узел в математической точке Северного полюса, долгожданная свобода, но сил нет. Флаг он еще поднять в силах, а ворочать землю, тяжелую от родных пепелищ и отеческих гробов, не в силах... Если переведут планку прицела бэбээра на то место, где стоит Анатолий, он упадет, покрытый листовками, и голоса похвалят: молодец.
Но где же флаг? Где Ржев? Где Молога? Где Россия?.. И тут голоса, тайно шелестевшие на крыше мира, сгустились, как ядро кометы, и загремели во всю мощь пушками, аркебузами, кулевринами, мортирами, бомбардами!
Отгромыхав кулевринами, голоса поднялись над землею и уселись за облако переговоров. Как ни крути, завещание Бухарина указывало впрямую на ФЭДа, на его железную шинель, скроенную великим провидцем русской истории навырост, из которой и вышли последующие события: показательные процессы, великие стройки века с железнодорожными тупиками, война, блокада, великое переселение народов, х-съезды. Хотя завещание НИБ было расплывчато (он ронял на бумагу обильные слезы, сочиняя документ), двусмысленно, решено было кинуть ФЭДа. Анатолий тянулся на цыпочках из гущи толпы со своим ФЭДом, мечтая как следует запечатлеть историческое событие — как железного ФЭДа будут снимать со стакана, обмотав тросами и веревками, спеленав его ими как мумию. Весь «Детский мир» высыпал смотреть, насвистывая дырочкой в правом боку, приплясывая и улюлюкая, как древляне у распятого меж двух дерев князя Олега. Он, ФЭД, еще стоял на стакане, макушка его доходила до вершины столетнего лавра, который он когда-то собственноручно посадил в садах Ватикана. Высокий лавр шелестел своими крепкими ароматными листьями, а тракторы скрежетали, вспарывая асфальт... И вот задумчивое чело ФЭДа стало клониться долу. Анатолий взвился над площадью, переводя затвор... Железное тело стало заваливаться набок и наконец со страшной силой ударилось о землю клумбы... И это падение запечатлела кодаковская пленка с отменной цветопередачей, заправленная в допотопный дальномерный фотоаппарат с музейной механикой и оптикой... Ликующие подростки взобрались на опустевший постамент и плясали на нем, взрослые обсуждали, что бы такое устроить на месте ФЭДа: стену Плача или фонтан Слез?.. А в это время грузовик, на всякий случай петляя по ночному городу, вез ФЭДа к берегу Москва-реки, где спустя несколько дней Анатолий, гуляющий по городу вместе со своим ФЭДом, и обнаружил его в сквере за Центральным выставочным залом. Железный ФЭД лежал, уткнувшись лицом в травяную подстилку, и перегной слоями снимал с него посмертную маску...