Ася пошла по аллее, чувствуя утомление и досаду, больше на себя, чем на Нила. Чем она может ему помочь? Ему или Наде? Никому она помочь не может, ей самой некому пожаловаться, что у нее на руках сумасшедшая свекровь, которая изо дня в день звонит в агентства, предлагающие пенсионерам помощь в обмен на их квартиры, а когда коммерсанты приезжают, расписывает им, как все ее бросили подыхать в одиночестве, сын, невестка, внучка, хотя Ася по воскресеньям забивает ей холодильник продуктами и стирает белье, а Аркаша и в ус не дует, ему только подавай вовремя котлеты, подкладывай в тарелку Азербайджан или Грузию, еще у нее на руках сумасшедшая мать, которая еле ползает по квартире, но находит в себе силы часами висеть на телефоне, обвиняя дочь в том, что они с зятем и внучкой бросили ее, как сумасшедший Асин отец, променявший их на своих олигофренов и даунов, чтобы проповедовать среди них Чехова, у нее на руках Ксеня, которой учителя еле натягивают четверки, только чтобы угодить Аркаше, и Ксеня все понимает... Страшная луна, страшные гвозди на заборе тюрьмы и вдали (вплотную к зрительному залу) разгорается страшное пламя.
(Крыльцо дома.) Весенняя слабость застилает белый свет. Невзрачная тень брошена на крыльцо, как сорванное ветром с веревки платье, невесомый отпечаток тела на хиросимской мостовой, сохраняющий до первого дождя его форму, внутри которого тьма, с поверхности орошенная солнцем, удлиненная на склоне дня, — тень, перекинутая сохнущей тряпицей через растрескавшуюся бочку с расклепавшимся ржавым ободом, из которой другая тень с жабой на дне глянет на тебя эдаким Диогеном, вынимая из бороды капустную полоску: не застилай мне свет!.. Про японца, имевшего в саду плодовое дерево, говорили: он богат, у него есть тень. Японец лежит на крохотном острове, на своих шести сотках в тени наплывающего, как кучевое облако, континента, а в изголовье у него сквозит аскетическая тень вишни величиной с хамаюми, стрелы с белым оперением, поражающей самого дьявола, и смуглый человечек возделывает ее с таким островным достоинством, что куда там континенту с его темными провалами и марсианскими ущельями... Нет ничего поэтичнее тени деревца, разве что оно само, одного корня с тенью, — сказочно-легкой, просвечивающей голубизной, как облако. Миниатюрные ножницы порхают в смуглых руках, вырезают из смуглых теней невесомые изделия, бросают в Японское море, и оттуда они через Татарский пролив достигают наших берегов вместе с углем по двенадцать долларов за тонну, который на нашенском берегу, вместе с тенью, стоит восемнадцать долларов... Наша земля богата тенями, леса плодоносят эпосом, лощины рапсодами, ступеньки ветхого крыльца теряются в поэмах. Душа, названная средневековым философом живым числом, составленным из чета и нечета, делимого и неделимого, разворачивается в скользящую по всему сущему тень, касаясь крылом всего что ни есть на свете, как болезнью пораженном весенней слабостью, парит, как ястреб над брошенной им на землю тенью, и однажды, сложив крылья, падает с высоты на мнимую добычу... Вот итог наших странствий — слияние с собственной тенью, с которой и погребут тебя, как финикийского вождя с любимой наложницей.