«Ты правда больше не уедешь?» — спросил отец. «Правда». Он заговорил быстро-быстро: «Вот и славно. Устроишься в школу или в мою газету, они у меня все время снимки просят... Мать, слышишь? Надя будет жить с нами. Мы теперь заживем хорошо, дружно. Я тебе разных гребенок накуплю». Мать тихо завыла, поводя головой из стороны в сторону. Надя сама поставила на плиту кастрюлю с водой и присела на корточки возле мамы. Анатолий подставил ей низкую скамеечку.
Шура подняла руку, посмотрела на нее и медленно положила на голову Нади.
«Видишь, — шепотом сказал отец. — Она все поняла».
Шура пристально смотрела в зеркало на шевелящуюся от ветра занавеску, прислушиваясь к Надиным движениям, как один литературный герой, прикованный чахоткой к постели, изощривший свое зрение до такой степени, что в очертаниях плесени на стене видел удивительные вещи: карту Тихого океана, из которой всплывала гряда Японских островов, изучаемая им еще в гимназии, — остров Кюсю, остров Сикоку, острова Идзу, очертаниями похожие на сад камней, в котором взгляд никак не может отыскать тринадцатый камень, спрятанный у тени в кармане: все камни стояли друг за дружку насмерть, как самураи, скрывающие своего императора. За стеной клубилась зелень чужого сада, облитого солнцем, сияли купола храмов, в весенней неге раскидывались пашни, зеленели леса, синели реки, белели вершины гор и сопок на берегу океана, омывающего берега Японии, а со стороны стены, возле которой стояла кровать умирающего, по временам обретающей прозрачность тактовой черты, тянулись верстовые столбы, мост через Неман, поля сражений, готические шпили Германии, зеленые луга Лотарингии, скалистый берег Ла-Манша, над которым металась в поисках ворона горестная Аделюц. Куда ни кинешь взгляд — небо, за воротом смертной рубахи — ангелы, тогда как демоны все брошены на грандиозную стройку великой стены между разумом и волей, между сердцем и сердцем.