В этот час дня дряхлый отец Владислав, со всех сторон подоткнутый подушками, поминает упокоившихся среди берез, тополей и ясеней кутковцев, рузаевцев, калитвинцев, всех без покаяния скончавшихся и не успевших примиритися с Богом и с людьми, о коих заповедовали и просили ны молится, о коих несть кому вознести молитвы, всех верных, погребения христианского лишенных, утонувших, сгоревших, на мразе замерзших, растерзанных зверьми, вождей и воинов, за веру и отечество живот свой положивших, сестер и братий наших зде и повсюду лежащих православных христиан. При особой прозрачности воздуха и незлобии сердца в этот час на кладбище можно увидеть тихих ангелов скорби, залитых светом солнца, сиянием луны... Отец Владислав едва шевелит губами, но голос его уносится дальше, чем удары колокола и реактивы двигателей самолета. Его слышат поющие в небе и спящие в земле. Ангелы-дозорные, стоящие на кровлях, по цепочке передают на небо имена: Анна, Алексей, Яков, Иоанн, Николай, Петр, Пелагея, Александра, Лев, Георгий, Всеволод, Валерий, Вера, Иаков, Нина, Симеон, Ирина, Леонид, Борис, Лидия, отрок Герман...
12
СТРАНА ИЗГНАНИЯ. Этот тихий фанатик-библиофил, как все тайные безумцы, вел двойную жизнь. Основные параметры обеих его жизней как будто не пересекались, имея лишь общие контуры, как тень и отбрасываемое ею тело, но если первая его жизнь в большой степени зависела от солнца, укладываясь в сетку учебного расписания, то вторая ни от чего не зависела и ни в какие временные понятия не укладывалась, продолжалась даже во сне, вторгалась в мысли, которые он развивал перед своими студентами, и в такую минуту он зависал на кафедре как летучая мышь, опутанная собственной тьмой, с погасшими глазами, с бледным, точно присыпанным пеплом, лицом, с рукой, застывшей в сломанном кукольном жесте. Неподвижный, с глазами, закатившимися под трепещущие веки, он не слышал подавленных смешков, ехидных реплик... В такую минуту хотелось перевернуть его вверх ногами и потрясти, как песочные часы, чтобы наполнить обесточенную пустоту словами, устилавшими дно его видимой жизни, подключенной к преподавательской деятельности как к аппарату искусственного дыхания. Хотя ясно было, что смерть от нехватки кислорода ему не грозит; на другой стороне Луны, в темной области Моря Бурь, дышат жабрами, а не легкими.
Какое видение так завораживало его кровь, что можно было, не обмочив острия, дотронуться до нее иглой?.. Возможно, он видел внутренним взором первый сборник стихов Эдгара По, изданный в Бостоне в 1827-м году в количестве сорока экземпляров, тоненькую книжицу в переплете с красными крапинками и желтым корешком, о которой ему стало известно из письма одного собирателя, раздобывшего уникальный томик путем сложной системы обменов. Этот томик юного Эдгара мог разбередить ему душу. Как ни странно, все стихии и мировые катаклизмы действуют в интересах коллекционера, сужают пространство поиска, обеспечивая тому или иному изданию его уникальность. Прекрасное, и это знает всякий настоящий коллекционер, должно существовать в одном экземпляре, вобравшем в себя родовые черты эпохи, под неусыпной опекой грозящего ему полным исчезновением мирового зла.
Владимир Максимович на своих лекциях с иронической запальчивостью иногда вспоминал постановление Маконского собора о женщине, не являющейся человеком в полном смысле слова, и с аппетитом цитировал шестую сатиру Ювенала, направленную в адрес слабого пола. Ему нравились рослые, пышнотелые провинциалки с насупленным взглядом и гладкими русыми волосами, собранными в тугой узел, из которого выбивались младенчески вьющиеся прядки. Но женщины, как и сама жизнь, никак не давались ему в руки. Владимиру Максимовичу не находилось места в этом просторнейшем из миров, потому что глаз его просто не улавливал того, что летит на нас со всех четырех ног, льнет к яви, высасывая зрачок как сырое яйцо, мир опустошенной скорлупы, полых сосудов, лопнувшего бычьего пузыря, — он видел его отраженным в глазах людей, быстро оглядывался, надеясь застигнуть этот мир за своей спиной, чтоб схватить его за скользкий хвост, но там ничего не оказывалось, как будто птичий порядок вещей в одночасье снимался и покидал обозримые для него пределы. Он топтался на пороге теплой гостеприимной тайны, рука, пытавшаяся отворить дверь, проходила сквозь туман.