— Значит, вы сибиряк. Я-то впервые в жизни перевалила через Уральский хребет, — печально сказала она.
— Командировка? Ну все равно. Говорят, кто побывал в Сибири, возвращается оттуда другим человеком. Не знаю, стал ли я сам другим, — словоохотливо продолжал Георгий. — Мне так и не пришлось вернуться в Москву, где я учился.
— А я там живу. — Женщина судорожно улыбнулась одними губами. В ее блестящих, чуть подкрашенных глазах плавало смятение. — Не могу поверить, что я уже в Азии.
— Все просто, — сказал Георгий, — по одну руку Монголия и Китай, по другую — пространство стягивает в тугой узел Северный полюс.
— И рукой подать до трех китов, — пробормотала женщина.
— В местах, которые мы с вами сейчас проезжаем, считали, что землю держит большая медведица, сестра-близнец той, что на небе.
— Что за огни там, вдали? Отчего-то мне не по себе, даже вот книгу, которую взяла с собой в дорогу, читать не могу... Представьте себе: чахоточный писатель едет через всю Сибирь с пуховой подушкой, подаренной ему знакомой актрисой, в двух парах брюк, надетых одни на другие, в полушубке поверх кожаного пальто и в валенках по железной дороге, на пароходе, на тарантасе, в крытом экипаже, на пароме, на катере, ночует на постоялых дворах, где не просушить мокрую одежду и обувь... В Томске на него свалились утомительные попутчики, которых он припомнит спустя десять лет, описывая Тузенбаха и Соленого... В Николаевске, куда он прибыл первого июля, читает апрельские газеты... Видит, как время, погоняемое вольными ямщиками, застревает на перекладных в этих топях, затвердевшей грязи, среди морозов, дождей, зноя, пыли, гари лесных пожаров, сплошной тайги. Путешественник делает по двести верст в сутки, а время ползет с черепашьей скоростью, замирая перед переправами через реки, растягиваясь в болотах... А то еще кажется, что его все сносит на запад дымом лесных пожарищ, тогда как пространство раскручивается все дальше и дальше на восток... Зачем он поехал на Сахалин?..
— За книгой и поехал, — пожал плечами Георгий.
Нормальная безумная книга похожа на нормального писателя Мопассана, о котором в лечебнице для умалишенных справлялся сумасшедший писатель Мопассан. «Скажите, вы не видели Мопассана?» — теребил он санитаров. «Как же, как же, мы его видели, — с веселой готовностью отвечали санитары. — Разве вы не знаете — ведь он заседает в парламенте. Мопассан удит рыбу на берегу Ла-Манша. Он обсуждает проект об отмене смертной казни с президентом Североамериканских Штатов. Писатель Мопассан занят возведением на царский престол в Москве императора Кирилла. Не далее как вчера он героически сражался под Плевеном...» Спятивший писатель Мопассан задавал свой вопрос на идиотическом языке и на нем же, слегка адаптированном добрыми санитарами, получал ответ... Такова безумная книга. Она повсюду — на Ла-Манше, в России, в Соединенных Штатах, она везде, где есть тот, кто может ответить на ее безумную речь, кто не то что жизни — разума не пожалеет, доверившись автору, припав к плечу своего поводыря. Узкими вратами входят в безумную книгу, оставляя за ними все, что может помешать протиснуться в них, — войлочных верблюдов, товары, страны, эмблемы, мраморные фонтаны с застывшими нимфами, дружбу, любовь, одежду, биографию и даже собственное имя. Таким был безумный читатель Ментелли — жил, как Диоген, в дощатой конурке, ел как птица, спал, положив под голову Плутарха... В наше время, когда природные запасы безумия истощились и слово исчерпало первородный смысл, все меньше находится сумасшедших с внутренними звездами, вбитыми под ногти, как пытка, толкователей снов, соглядатаев, высматривающих новую землю в небе, расчищающих горизонт от предметов, хранящих твердую обязательную форму.
Вы скажете, что любая книга в той или иной степени безумна, как любой огонь — пламя, хотя бы потому, что есть читатели, бредящие с ней в унисон, идущие в разверстую пасть ее фантастического времени. Да, это чистое безумие — тратить время на плоды чужого воображения. Безумные книги пишутся симпатическими чернилами и прочитываются теми, кто умеет пользоваться светом, в том числе и потусторонним, лучи которого освещают фигуру Мопассана, участвующего в дебатах об отмене смертной казни, героически сражающегося под Плевеном, и многих других Мопассанов, вызванных к жизни и обретающих реальную самостоятельность в вопросах сумасшедшего Мопассана и ответах идиотов-санитаров на правах предположения, смутного обещания, в вере, надежде и любви.
Между тем тьма за окном поезда наращивала обороты, диапазон часовых поясов сужался от скорости, с которой он несся, вещество времени делалось летучим, и из его сердцевины выкатились колеса созвездий. Сумрачные ели, корабельные сосны расступились, и поезд загрохотал по мосту через реку Томь, в береговых слоях которой среди тальника до сих пор находят черепки Сиама и Индии, осколки синей тян-дзинской посуды, бисерные панцири с огромными аквамаринами, длинные монгольские серьги, полусгнившие куски голубцов со старообрядческих погостов, дутые цыганские браслеты... Во время переправы на лодке через разбушевавшуюся Томь едва не утонул Чехов... Добрая мачеха Сибирь во всю ширь раскатывала рельсы — несущую конструкцию для странников ночи, по обе стороны которых всплывали исторические земли бесчисленных народов и поколений — Березово, Аркагала, Вторая речка, Томск, Чита, посеребренные селеной хребты, опаловые озера, песчаные карьеры, протяжные равнины, в которых теряются птицы, с такими редкими и случайными огоньками вдали у горизонта, что казалось: там, обведенный циркулем малого света, в котором, однако, сгорает нечистая сила, стоит Хома Брут со Святой книгой в руках и дожидается рассвета. Холодное дуло тьмы вот-вот уткнется ему в висок, но буквы спасают его от безумия, сдерживают бешеный напор ночи с дальними перегонами между горящими на небе звездами.