Они уходили по снежным дорогам, по зыбким тропам, ступая след в след, чтобы не провалиться в ледяную черную жижу, с ранеными, уложенными на носилки из плащ-палаток и жердей, ослабевшие держались за веревку, привязанную к седлам; на ночлег разгребали снег, настилали в яму лапник, ели сырую конину и из свежих лошадиных кож на скорую руку кроили чувяки на развалившиеся сапоги, обматывая их парашютными шнурами. Дожидались, пока немцы снимут блокаду, устраивали засады на дорогах, определяя по звуку мотора «опель» или «кнехт», захватывали спирт, мешки с солью или мукой, трубки холста, приготовленные для «посылок фюреру», сигареты «Бремер», колбасу, бидоны с льняным маслом. Они шли по следам партизан 1812 года. Копая землянки, находили штыки, топоры без топорищ, сабельные ножны, серебряные мундштуки и гвозди. А на глубине складских ям то и дело обнаруживали железные наконечники стрел, обожженные камни, кусочки глиняной обмазки, серповидные ножи, кремневые дротики, и эти находки свидетельствовали о том, что партизаны идут по верному следу, находясь вне временных координат, оккупированных врагом, на уровне
фатьяновской культуры, — и потому были неуязвимы. Их окутывал дым древних костров и урочищ, они скрывались в могильниках, занесенных листвой деревьев, за остатками столбовых конструкций и оборонительных сооружений, под истлевшим и обожженным стволом, на дне кладбищенских могил и оттуда наносили удары по мостам, складам с боеприпасами, железнодорожным путям, ремонтным мастерским и водокачкам. Партизаны прятались на еще большей глубине, чем самые догадливые немецкие офицеры, строившие себе блиндажи в колодцах, и таинственные подземные коммуникации, вымощенные прахом предков, связывали их, как партизанская клятва, с Большой землей. И если мела пурга, стеклянная вьюга жгла лицо, ветер ломал хребты сосен, они чувствовали, что это тот же буран и метель, что и во времена древлян, разводивших огневища и выкорчевывавших огромные пни при княгине Ольге...