Анатолий часто отправлялся в командировки по району, и ему казалось: по всей земле идет грандиозное строительство, по дорогам снуют машины, к котлованам стянулись тракторы, вдоль железных дорог работают люди в брезентовых робах, в партизанских лесах прорубают просеки и возводят новые поселки, к которым тянут шоссе, разбросанные по району совхозы подсоединяются к тягловым подстанциям — с вертолета хорошо было видно, как прибывают на земле огоньки. Беседовал ли Анатолий с председателем колхоза о строительстве консервного завода, с агрономом о разработке севооборота с включением в ротацию многолетних трав для каждой животноводческой отрасли, с зоотехником о доставке к фермам кормов, с садоводом о сильной обрезке в маточном саду, территория которого в три раза превосходила суверенное княжество Монако, с ветврачом о причине овечьего кашля, он чувствовал, что все эти люди обладают простодушной верой в какую-то высшую целесообразность своего дела, давно перемахнувшую через общую цель строительства провозглашенного будущего, о котором говорилось сквозь зубы как о чем-то само собой разумевшемся. Анатолий почему-то не обладал этим простодушием. Главный редактор в соответствии с известным ему одному циркуляром росчерком пера умножал будущие пастбища на несуществующих коров, чтобы хорошую цифру в Москве заложили в бюджет.
Визжала лебедка, транспортеры подавали бетон, через дорогу от Белой Россоши вырубали лес, чтобы возвести новый поселок для сотрудников туберкулезного санатория, строящегося на высоком берегу Лузги. Но какое количество леса уходило со стройки по партизанской тропе в неизвестном направлении, подсчитать было невозможно. Простодушные люди вдохновенно засевают золотой пшеницей поля, удобренные фиктивной селитрой и мочевиной, и она разрастается, как лес, в котором засели в девоне партизаны, сплавляющие машины с цементом и мешки с зерном. Все больше коров, комбикорма, вишни в ивовых корзинах, зерна в мешках, горючего в цистернах, пиломатериалов в вагонах прицепливалось к мифическому паровозу, отправлялось по нереальным дорогам для строительства фантастического града, похожего на тот, что в ясную погоду был виден под волжской волной, — это стояло под водой затопленное в особо крупных размерах прошлое, измерявшееся приростом сала на костяке и бидонах молока, колосками и мерзлой хряпой, грозившими пятью годами без права переписки. Анатолий жалел об этом времени, видимом сквозь увеличительное стекло волжской воды, затопленном остро отточенными карандашами нескольких чиновников. Партизанскими тропами, насекомыми ходами уходит урожай будущего, чтобы вернуться к нам проросшим сам-третей из далекой Америки.
По воскресным дням, когда Шура проверяла школьные тетради, Анатолий отсыпался, как после тяжелого похмелья, потом быстро завтракал и, хоть дел в доме было невпроворот, уходил в лес. Переходил по мосту Лузгу, шагал через Кутково, Болотники, Рузаевку, Цыганки и Корсаково, заходил ненадолго в просторный храм Михаила-Архангела, где в это время пожилой отец Владислав страстным дребезжащим голосом произносил проповедь двум-трем старушкам, и выходил из Корсаково к лесу. Партизанскими тропами он спускался через шлюзовавшееся в сумеречных соснах время к своей затопленной деревне, давным-давно покинутой жителями на плотах, машинах, груженных разобранными строениями, переселявшимися на высокий берег Волги, на стрелку возле Шексны, где в считанные дни вырос поселок с индустриальными названиями улиц. Партизанский лес лежал на том же уровне, что и затопленный город Молога с окрестными деревнями, — это партизаны, уходя по тайным коммуникациям через Новомихайловский и Клетнянский лес на запад, затопили его в непроходимых дебрях вместе с землянками, шалашами из лапника, радиомостом, переброшенным к оперативному отделу 10-й армии, по которому шли шифровки с приказами, лошадьми с блестящими, как хромовые сапоги комсостава, боками, бочками для теста, телегами, нарами из жердей для хранения зерна, аэродромами с пепелищами костров в два ряда, мешками немецких марок, захваченными при разгроме полицейской управы.
Между деревьями блуждали солнечные лучи, зажигая огнем крестообразные вершины елей, янтарную чешую сосен, мелкую ольховую россыпь; столб солнечного света вдруг вспыхивал в нижних ярусах леса и, рассеиваясь, перебрасывался вглубь, перемалывая хвойный сумрак в светящуюся между темными стволами пыль, дремотно перебирал отдельные листья, скользил выше, заряжая последним призрачным отблеском верхушки сосен, — и все заливала темень. Время с его грандиозными стройками, натурой с жирными пастбищами для лучших умов империи, приростом сала стремительно заносило буреломом, по которому одержимо шагали деревья с копьями лунного света наперевес, расступаясь лишь перед тайными аэродромами, с которых неслышно, как стрекозы, снимались У-2, проходили порог невозвращения и взмывали над мемориальным лесом, уносились в далекую изобильную страну, где мифические стада коров и цистерны с горючим медленно, но верно превращались в культурный слой и торфяные болота.