А у Нади был цветочный абажур. Над нею беспечно кружили маргаритки, ромашки, левкои, но она сквозь всю эту флору пыталась читать зашитые суровой ниткой слова. Надя едва удерживала себя от искушения вспороть маргаритки, чтобы высвободить из них поток муравьиных букв и направить его в книгу, которую она читала, чтобы внести смуту в спокойное течение сюжета. Иногда она читала сразу две книги, и аббат Фариа, рывший подкоп в направлении Дантеса, оказывался у аббата Муре, а Эмма, придя в лавку аптекаря, получала красивую цветочную смерть Альбины. Слова, как семена, жили внутри маргариток, выпадая на страницы электрическим светом, автоматически закладывая фундамент собственного языка. При свете таинственных слов, привитых к розе и гладиолусу, она читала слова.
Со всех сторон ширится шествие чешуйчатокрылого, панцирного, парнокопытного, с плавниками амфибий времени. На разных уровнях леса его проносят крохотные сердца, во льдах мерцает его дыхание. Будущее то и дело заступает за край минувшего: от настоящего остаются рожки да ножки. Внутри стрекозы и черепахи грохочут часы. Одни заведены на день, другие на триста лет. Хор часов гремит на равнине. Река сдергивает звук и набрасывает свою глубь на клетку с заведенной раскрашенной птицей: сквозь прутья проплывает стайка пескарей. Смолкнут одни часы в воде, на ветке забьются шестеро других, тень как привязанная ходит по кругу за минутной стрелкой, приводящей в движение землю. Время, пущенное в рост, умножает прибыль песчаной пустыни и черных дыр, всякий вкладывает в него что может — душу, упражнение на гибкость пальцев, прогулку со щенком, сбор макулатуры.
Последнему мероприятию предшествует речь директора на школьной линейке...
В спортивный зал из окон льются осенние солнечные лучи. Герман скользит взглядом по шеренге напротив. Ему чудится, что одно и то же смутное лицо плавно перемещается по пятнам лиц стоящих в этой шеренге школьников. Оно проносится, как набросок, от младших к старшим, стирая пухлость щек, уточняя линию подбородка, делая более твердыми и взрослыми черты лица. Тени ресниц на щеках становятся короче, очерк рта отчетливее, время стучит в кончиках пальцев, как сердце. В шеренге стоит его сестра Надя, наэлектризованная временем до корней волос. Волна жгучего времени перебегает от самой невысокой девочки в шеренге и до альбиноса Кости, который, стоя сзади в строю, с бессмысленной ухмылкой водит мизинцем по бессильно повисшей белой руке Нади. В глазах детей плавает огненная тьма, разламывающая породу, вооружающаяся чем попало и крушащая все на своем пути. От руки к руке перебегает время по часикам, все часы стучат вразнобой, как ни сверяй его по Кремлю. Глаза и губы парят в живом потоке осеннего света, перелетая, как маска, с лица на лицо, то здесь, то там вспыхивает бессмысленная улыбка, подавленный смешок. Наваждение. Душная молодость. Брачующиеся аисты поют дуэтом. Гоголь распускает веером хвост и распушает перья. Страусы поднимают и опускают белые крылья, все быстрее и быстрее чередуются взмахи. Церемонным шагом приближается страус к подруге, оба склоняют головы, тычут клювами в песок. Поднимают и опускают хохолки, трясут рогами, крутятся на ветке, как пропеллер, трубят, ревут, оставляют пахучие метки. Что естественно, то не безобразно. Но правда в том, что все это неестественно — кипенно-белые воротнички, остроносые туфли, бензиновая зажигалка в накладном кармане вельветовой куртки. Лишь тьма упадет на поселок, все становятся косматыми, как отец, когда он горячим шепотом просит открыть ему запертую дверь спальни, обманутый дружелюбным обращением матери за ужином. Открой, открой, ну открой же. Трубный шепот просачивается через щели и бродит по комнате. Сон Германа вспорот, зарезан, как сон Дункана, этим кипящим шепотом, трубным ревом. Сам он ничего не может предпринять, беспомощный, толкает крепко спящую на соседней кровати за ширмой Надю. Надя вскакивает и кричит звонким голосом: «Папка, иди спать!» Большое животное разражается тяжелым вздохом, тяжело переваливаясь, уползает в свою берлогу, в чулан, который отец давным-давно превратил в свое жилище. Надя, обернувшись к стене, снова крепко засыпает, ей все нипочем; маму в ее спальне сотрясает дрожь отвращения; Герман не может заснуть до утра.