Между тем шифр легко прочитывается сквозь модные в этом сезоне оборки на Олином платье. А на работе никто ни о чем не догадывается. Анатолий и Оля здороваются сквозь зубы, как будто между ними нет никакой общей тайны. Только окна в редакционных кабинетах стоят с весны немытыми. Оля держится прямо и, если ее спрашивают о чем-либо, отвечает звонким, счастливым голосом. «Что? Воробьи купаются в пыли дорожной? Это к дождю, дорогая, скорей подвяжи помидоры. Много бинта припас я в нашей аптечке... Да не забудь с парников откинуть ты пленку. Пусть влага щедрая льется с небес, пробирая растенья до корня». Небо склоняет тяжелые ветки с плодами. Осень стекает на землю с далеких созвездий. Синь собирает в свой фокус прохладу ночную. Ночь загустела в пространстве, завязи туч полновесней. Автобус наматывает на колеса стекающие с его стенки строки. Ничего не происходит, кроме наступающей осени. Анатолий уже чувствует утомление от этой игры. Зритель, на которую она рассчитана, то есть Шура, ведет свою параллельную игру с одним человеком — коллегой, преподавателем химии...
Анатолий снова неохотно выходит на крыльцо, Оля на ходу оборачивается, он вяло следует за ней... Что-то копится на темном краю неба, какие-то параллельные вести несутся по своей орбите, как комета, лето закатывается за край горизонта. У Оли белый плащ, и Шура купила такой же, может, вся Россошь и Калитва ходят в белых плащах, отовариваются же в одном магазине!.. У Шуры такой же, как у всех, белый плащ, но другой — он весь пропитан Толиной тревогой... Что делать! Что делать! Что-то стронулось с места, как белое облако на горизонте, в котором спелената белая метель. Кто подскажет? Пляшущие человечки размыкают хоровод, их вереницу уносит куда-то в сторону. Чем лучше становятся стихи, тем ослепительнее сияет Шурин плащ сквозь лесную чащу, как звездное облако, концентрирующееся в новую галактику, и ритм пульсирующих в пожухлой траве тропинок учащается. «Ночь в сентябре полна гулом опавших яблок и звоном упавших на землю комет. Те и другие срываются с веток небесных. Осень берет свои самые чистые звуки и рассылает повсюду, ты слышишь, повсюду, как семена или письма с благими вестями!.. А по весне мы с тобою ответы напишем». Весной Оля должна дать окончательный ответ в Теберду — поедет она жить к старенькой маме и больному отчиму или нет.
Оля помолодела, выглядит чуть не на двадцать пять, но и Шура сделалась совсем молодой, движения ее стали стремительными, косу укладывает колосом на затылке... Анатолий на ватных ногах, ссутулившись, как фонарь у его дома, освещающий только опавшие листья, плетется к Оле, которая протягивает ему новое сообщение от опечаленного таким поворотом дел анонима. «Оконный переплет на стыке двух созвездий качнулся и затих, как твой жасминный куст. Как ни спешат ветра, пересылая вести, во все концы земли — почтовый ящик пуст. Туманный циферблат на стыке двух столетий качнулся и затих в двухтысячном году... Куда бы ни неслась душа на том и этом свете, ее следы теряются в саду».
Проходит несколько дней, и Анатолий, выскочив из своего редакционного кабинета, налетает на Олю, стоящую во тьме коридора с его курткой в руках, в которую она самозабвенно зарылась лицом... Тут он все-все понимает. И когда Оля (она уже уволилась с работы и собралась уезжать в Теберду, они не виделись больше месяца), стоя за калиткой, тоненьким голосом зовет Анатолия Петровича, чтобы вручить своему другу на память тетрадь снов, ему уже не нужно ее признание, что она-то и была автором тех детских стихов! Он презирает ее за эту интригу так глубоко, что, ничего не соображая, только желая как-то отделаться от нее, взамен тетради снов отдает ей малахитовую шкатулку Шуры, битком набитую скопившимися виршами, и, стиснув зубы, смотрит, как Оля, прижав шкатулку к груди, уходит по темной тропинке, унося с собою розу, сфинкса, часы на звериных лапах... И тут снег лавиной обрушивается на землю.