Надя (мрачно): «Достали». Но смотрит, покусывая ручку, с интересом. Отец вычерпывает борщ до конца, аккуратно закрывает дверцу холодильника. Как актер, чувствующий камеру, ни на минуту не выходя из поля зрения детей, медленно и печально описывает круг с пустой миской в руках: шарманщик, которому ничего не положили в шапку. Ссутулившись над пустой миской, осторожно, как будто она до краев полна борщом, несет ее к выходу, не отрывая от миски печального взгляда, пока не исчезает в своей каморке, голодный, одинокий, никем не любимый. Мать перехватывает взгляд Германа, наливает борщ в алюминиевый ковшик и молча ставит греться. Взлетев, они роняли их, как стрелы... Переливает теплый борщ в тарелку. «Надя, отнеси отцу». Надя (через паузу): «К свиньям. Папка не голоден. Он до твоего прихода полбатона колбасы умял, вот и Гера скажет». — «Я ничего не видел», — отвечает Герман. «Кто-нибудь отнесет отцу борщ или нет?» — теряя терпение, спрашивает мать. Герман, безразлично насвистывая, вылезает из-за стола. Через минуту возвращается с полной тарелкой. Мать (нервничая) констатирует: «Васисуалий объявил голодовку». Дети дружно смотрят в раскрытые на столе «Мифы». «Ой, господи, — наконец злобно произносит Надя, — ничего без меня не можете!» (Несет тарелку к отцу. Возвращается с пустой тарелкой.) «Успокойтесь, я его с ложечки покормила». — «Никто и не волнуется», — возражает (гремя посудой) мать..
Догадался бы посторонний зритель, о чем шла речь в этой короткой, как надпись на колечке, пьеске? С какой целью обыгрывается тема борща? Что стоит за жестяной миской, какую ретроспективную тень она отбрасывает? Какую роль в сквозном действии играет опрокинутая на пол крышка?.. В мелких частях реквизита есть своя последовательность, смысловая нагрузка, оценочная иерархия, долгосрочный церемониал бесконечного действия. Маленькие чучела всамделишных вещей оживут в финале, совершив перелет к истоку пьесы, и оттуда, порхая крылышками, начнут устраиваться на разных ее высотах, стимулируя клубящиеся вокруг них конфликты. Одно как подстреленная чайка, другое как должное выстрелить ружье. Из них складывается свой маленький самостоятельный театрик, где люди, львы, орлы и куропатки ходят по кругу, как фигуры башенных часов, мелодия шарманки или зодиакальные созвездия... Оброненная записка, томик прозы, чучело чайки постепенно наливаются зловещим смыслом и разрастаются до размеров гигантского призрака Броккена, видимого на облаке с высокой горы, выделяют клейкое вещество, схватывающее драму. Невидимое пламя бежит по бикфордову шнуру, соединяя разбросанные по пьесе символы, превращая их в серию крохотных взрывов, освещающих лица актеров мгновенным светом свершившейся судьбы. И все гаснет, реквизит обесточен, все надо начинать заново, никакого тебе катарсиса, герой вновь как заведенный облачается в выцветшее трико с пузырящимися коленками и домашние шлепанцы и стоит перед зрителем в позе просителя с пустой миской в руках. ...И разрывали их своими медными когтями и клювами.
Среди множества историй особого внимания заслуживают истории о чувстве одиночества. Дух индивидуализма, погруженный в раствор коммунального отчаяния, в романе Каверина начинает оформляться в робкую тенденцию (вредительство, очковтирательство и пр.). Но только дух авантюрного одиночества питает хорошую историю. На фоне такого одиночества роль общества чисто функциональна. Оно ведает физиологией, проталкивая по кишечным петлям гнилое мясо Николая Антоновича, а химические процессы совершаются вне поля его зрения. Одиночка — катализатор идей и событий, он играет по-крупному. Снимает с ноги истлевший чулок, как средневековый колдун, — и тут начинается буря. Становится в лужу ногой и топит игрушечную Блефуску. Его поступки ускоряют бег стрелок по всем часовым поясам и вызывают сдвиг литосферных плит со всеми вытекающими последствиями — землетрясениями, вулканами, цунами... Сообщества наблюдателей, следящих за одиночкой, идущим по натянутому меж двумя небоскребами канату с шестом в руках, чувствуют, как прямо у них под носом затевается крупная игра, расширяющая рамки существования, им делается завидно, им тоже охота поучаствовать в этом празднике абсолютного публичного одиночества, спуститься по паучьей слюнке в огненную печь события, чтобы залить ее водой. Эти сплоченные личности ощущают некачественность своего собственного одиночества. Не Нансены во льдах, не Эгмонты перед герцогом Альбой... Истории о чистом одиночестве всегда уникальны, Сане Григорьеву этого чувства недоставало. Например, такая история из истории, рассказанная Герману мамой...