Солнце подползло к двум детским фотоснимкам Нади и Германа на стене: Надя, набычившись, с большим бантом и книгой в руках, сидит в беседке Петровского парка, на второй — крошка Герман крутит ручку маминой мясорубки...
Анатолий приносит общую тетрадь. Герман, увидев тетрадь в руках отца, говорит: «Может, не стоит?» Солнечная полоса переползает на лица двух маленьких детей в панамках. «Это стихи одной дамы, смертельно влюбившейся в моего папку», — объясняет Надя Косте. «Мы просто дружили, — немного чопорно поправляет ее Анатолий. — Хороший человек. Интересный. Она свои сны записывала стихами». — «Дайте мне тетрадь, дядя Толя», — говорит Костя. Анатолий протягивает ему тетрадь, и Костя кладет ее на подоконник. «Никаких чтений не будет. Человек не для этого писал». Надя соскакивает с дивана и выхватывает из-за спины Кости тетрадь. «Прямо, не для этого! А для чего же еще! Человек пишет стихи, чтобы их читали!» — «Но это личное». Костя пытается отобрать тетрадь, Надя уворачивается и перебрасывает тетрадь Линде. «Ничего не личное. Раз папа разрешает, значит, не личное. Читай, Линда. Нет, не с самого начала — там скучное. Посередине». — «Дурочки вы дурочки», — говорит Костя.
Солнечный луч добрался до картинки с самолетом первого русского летчика Нагурского. Эту картинку Герману подарил Костя, который собирает вырезанные из журналов снимки самолетов. Костя хочет стать летчиком. Нагурский стоит под крылом самолета. Он в солнцезащитных очках-консервах, забытых лейтенантом Брусиловым. В августе 14-го года Нагурский выполнил пять полетов вблизи северо-западного побережья Новой Земли, но брусиловскую экспедицию ему найти не удалось, как позже и Нансену. Громоздкий древний летательный аппарат, не то что самолеты Молокова и Ляпидевского...
«Ну, я читаю, — метнув взгляд в сторону Кости, объявляет Линда. — Начинается так: сон 23-й. «Связного разговора не выходит, можно только произносить слова... Я: невозможно, невозможно, я вам рада, нет, нисколько. Мох, скамейка, коридоры, светит месяц неустанно... Он: ничего тут не попишешь, невозможно — так не надо, надо что-нибудь другое, что не будет невозможно. Чайник, крепкая заварка, занавеска на окошке, карта древней Атлантиды или что-то в этом роде. Месяц дремлет над окошком, слышен звон дороги дальней. Сонатина Куперена или что-то в этом роде».
«Что за ерунда», — сказал Костя. «Не скажи, — насмешливо возражает Ася. — Что-то в этом есть. Ваша знакомая была весьма образованна, Анатолий Петрович». Анатолий, почему-то робея перед Асей, в ответ развел руками. «Просто ритмически организованный бред. Узор из слов!» — важно произносит он. «Да, как на вашей малахитовой шкатулке», — примирительно говорит Линда. «Она уже не наша», — вдруг произносит Герман. «Да, папа ее обменял вот на эти самые сны», — ядовито говорит Надя. «Да что ты? — Линда удивлена. — И Александра Петровна позволила?» — «Александра Петровна об этом знать не знает», — ответствует Надя. «Ой! — Линда всякое событие из Надиной жизни принимает близко к сердцу. — Александра Петровна так дорожила этой вещью! Что будет, когда она узнает!» — «Что будет — и в самом специфическом сне не приснится», — безжалостно изрекает Надя. Отец выдавливает из себя усмешку: «Ладно, прорвемся...» Линда с сомнением качает головой. «Читать дальше?» — «Я ухожу», — говорит Костя и подымается на ноги. Надя встрепенулась: «Сиди!» — «Кто ты такая, чтобы мне приказывать?.. Гера, дай мне пройти». — «Герка, не пускай его!» Герман молча подвигается, и Костя уходит.