Дачный поселок вырос на глазах Германа. Юрку всегда было слышно издалека — где он есть. Рев трактора, корчующего пни, визжание пилы, стук топориков перекрывал мощный Юркин бас. «Боже, царя храни» или «Наливались эскадроны кумачом в последний раз», — распевал Юрка, балансируя на верхнем углу недостроенного сруба или ползая на четвереньках с молотком по крыше. Хозяйки будущих дач приносили ему обед. Герману, как старательному помощнику Юрки, еще и мороженое. Юрка жадно ел, а оставшуюся еду заворачивал в газетку и совал в карман. Сначала от маленького Германа толку было мало, только под ногами путался, потом он стал подносить Юрке то молоток, то рубанок, потом, встав на верхнюю ступеньку стремянки, держал на ладони гвозди, оттаскивал к роще выкорчеванные комли, помогал настилать полы. А там и молоточком заработал помаленьку. Одним словом, помощник.
Иногда они уходили «потрудиться для Господа», как говорил неверующий Юрка, бросали недостроенный дом и, несмотря на увещевания хозяина, шли в Корсаково к отцу Владиславу: обшивать вагонкой домик причта или обновлять рамы в высоких узких окнах храма. Юрка орал вслед проезжающим машинам: «Сии на колесницах, и сии на конех, мы же во имя Господа Бога нашего призовем». Машины ответно гудели. По пути им встречалась долговязая Тамара-просфорница, Костина мать, возвращавшаяся со службы. «Блудницы вперед нас идут в Царствие Небесное!» — издали приветствовал ее Юрка громовым голосом, и долговязая Тамара кланялась им, не обижаясь на Юркину шуточку.
По воскресеньям в храм приходил Анатолий. Исповедовался, причащался, выходил из церкви и тут же вытаскивал из сумки разрезанную французскую булку, «франзольку», с маслом и докторской колбасой. Герман провожал отца до Рузаевки. Дорогой Анатолий пересказывал Герману свою исповедь, свободный от грехов, которые малой кладью перетаскивал от воскресенья к воскресенью и сбрасывал на коврик к ногам отца Владислава. Простодушно делился с Германом, в каких грехах он нынче исповедовался: в невнимательной молитве, во вкушении сыра в пяток по забвению, в неправдоглаголании, в празднословии, в осуждении ближних, в лености, прекословии, унынии, гордыни, гортанобесии, в немилостивом отношении к животным (выгнал с грядок соседскую кошку)... На него как будто вдохновение нисходило, с таким подъемом отец говорил Герману о своих грехах, как бы советуя и ему прибегнуть ко врачевству души, снедаемой беззаконием, поскольку процедура эта ничего болезненного в себе не заключает, а польза душе огромная...
Герман хмурился, стараясь переключить внимание отца на другие предметы. Ему отчего-то был неприятен довольный вид отца и в то же время было жалко его, как лейтенанта Брусилова, забывшего прихватить в экспедицию такую важную вещь, как солнцезащитные очки. Анатолий гордо шествовал в торжественном сиянии летнего дня, а знакомая природа приветствовала его, но на самом деле он ничего не видел, не туда шагал.
Герман думал об отце Владиславе: зачем тот соглашается выслушивать такую исповедь? Разве не знает, что самый скверный поступок не сравнится по своей тяжести с тайными соображениями, с ледяными мыслями, убивающими все доброе... Зло глубже человека, вот в чем дело, иначе Герман не думал бы с такой настойчивостью, что для того, чтобы в доме у них воцарился мир, необходима смерть одного человека: отца, матери или его собственная... Как можно сказать отцу Владиславу, что ему приходит в голову такая мысль и что он не знает, только ли это мысль или уже желание... Отец Владислав, конечно, покрыл бы его бедную голову епитрахилью, тогда как ему надо было мчаться со всех ног в милицию, чтобы с ее помощью отделить мысль, свивавшую кому-то из родных могилу, от грядущего факта... А какие мысли приходят в голову отцу, когда он стоит с опущенной головой перед крестом и Евангелием у иконы Взыскание Погибших?.. Думает, какой он примерный христианин, а сам трясется, как бы у него в редакции не прознали о том, что он ходит в церковь. Ведь мир тесен. Вдруг вон тот грибник с корзинкой подберезовиков, вынырнувший из рощицы, кто-нибудь из его коллег, издали не разглядишь, знакомый это человек или нет, но в походке отца уже чувствуется скованность...