Примерно такой видит ее Лариса. И она не ошибается — чем точнее заштриховывает она воздушное тело, тем дальше откатывается захламленный фон, чтобы дать добро «новой вещности», оживающей буквально на глазах женской фигуре... Они с Мариной вдвоем изгоняют Алексея Николаевича из кадра, как чересчур громоздкий объект, вторгшийся в грациозную воздушную композицию. Алексей Николаевич не подозревает об этой тонкой, полной блеска и иронии женской игре, и когда Марина, верно разгадав жест соперницы, впервые сама приводит дочку на урок по сольфеджио, обе женщины дружелюбно беседуют об успехах, которые делает добросовестная девочка, после чего Лариса накрывает телефон подушкой, как темной тряпкой клетку с болтливой канарейкой, а Нил, то и дело ночующий у Ларисиного друга детства Ворлена, окончательно водворяется в доме.
(Фотоснимок Нила). Длинный двухэтажный барак с рядами вымытых по весне окон. Перед ним развешаны на веревке подсиненные простыни, которые ветер раздувает в направлении облаков. Пространство «течет» фронтально, слева направо. Развевающиеся простыни, движение облаков и наклон деревьев подчеркнуты повышенным контрастом благодаря съемке при встречно-боковом свете, который старательно лепит объемы, оттого детали, взятые в отдельности, кажутся неподвижными. Ритм параллельных линий вывешенных простыней перебивается перпендикулярным ритмом ненадежного временного строения (рабочего барака) с рядами окон и восстанавливается в порыве облаков. Ветер, который гонит в одну сторону схваченное прищепками белье и закрепленные бесконечным воспроизводством себе подобных облака, — это меланхолическая грусть, переданная в своем сакральном движении, обогащенная небытием: барака уже нет, белье давно сняли, облака рассеялись...
Лик грусти, черты которой, затуманенные временем, может узнать тот, кто был с нею накоротке, кто сроднился с нею, кто, может, и не выходил из-под ее осторожной опеки. Эта ее детская зависимость от объекта, теснимого перспективой и растворенного линией горизонта, не претендующего на место в истории, рассказанной в полный голос, в шумном собрании. Она родилась из молчания забытых при переезде вещей, из робкой попытки напомнить о себе очертаниями неподвижных деревьев в сумерках...
Такой снимок проявляют в условиях абсолютного одиночества с помощью взгляда, восстанавливающего из зерен микрокристаллического галогенида чеканное серебро изображения, одной лишь силой аффектации, озаряющей образ, и его опознает детская память. Металлическое серебро под действием аффектированного взгляда осаждается на центрах скрытого изображения, контрасты постепенно выравниваются, плоскость и перспектива прорастают давно утраченными деталями: из туго спеленатого ароматного кокона простынь вылетает дневная бабочка.
Не иначе как мы жили-поживали за этими звонкими стеклами, над нами вольной птицей ворожила память, скользившая над бедной чистотой дощатого пола, белизной вырезанных из тетрадного листа узорных салфеток или ваты между рамами, усыпанной осколками битой елочной игрушки, частью нашего имущества, которое, увы, некому передать по наследству. Устремляя свой взгляд на снимок, мы протягиваем руку утопающей жизни, облокотясь руками о воздух в проеме окна, пытаемся совместить краями давние облака. Порыв ветра снес картину, вспыхнувшую в тонком слое серебра, но все же она, как бурей склоненное к земле дерево, распрямляется во весь кадр, разрывая видимость в клочья, стоит только облокотиться о воздух...
Каков бы ни был сюжет фотографии в наше время, она свидетельствует об истощении эмпирического опыта, нуждающегося в отдыхе и самоочищении. К каким бы трюкам ни прибегал фотограф, ему не превозмочь ее усталости, ее разочарованности в избыточном разнообразии мира, поставляющего ей образы... Речь идет о Вселенной, о тех ее закоулках, куда не ступала нога человека, но которые зафиксировала опережающая камера. Фотография потеряла былое значение, она не поражает, не сохраняет, не дарит радость, давно утратил свежесть ритуал ее просмотра. Фотоотражения подставляют нашим глазам кладбище образов, переполненный музей снов... Миражи штурмом берут будущее. Слишком много прошлого! Чересчур много памяти! Она не в силах сохранять такое количество невидимых вживе зверей, людей, детей, домов, толпящихся вокруг нее, как слуги с переменами блюд. Зрелище зреет на дереве, им выстлано морское дно и наполнена небесная чаша. Куда ни взглянешь — отражение, уже виденная в каталоге смерть, распотрошенное облако, ободранное, как липка, тело. Жизнь, уложенная в два моментальных снимка, first music и second music, пьеса перед первым актом и пьеса под занавес, как у Перселла в «Королеве фей».