Сейчас, вблизи, планетоид не казался столь ужасающим, что на расстоянии. Ярко-красный, местами оранжевый цвет, сменился на темно-коричневый. Точь-в-точь корка давнишней болячки.
Хотя рана и покрылась коростой, следы насилия никуда не делись: остались шрамы давних битв, подёрнутые инеем, как гноем. Далёкое Солнце освещало фурункулы и унылый пейзаж мёртвых равнин. Метеоритные кратеры походили на отверстия от пуль. Пологие хребты - на проступившие сквозь кожу рёбра. Молоко Млечного Пути в черноте - на отлетающую душу...
- Ты только представь, сколько крови они здесь пролили, прежде чем уйти, - шептал Грешник, словно прочтя мысли Подорогина. - Недаром и солнце перестало освещать пути господни. Никто из них даже не понял, что поверил антихристу. Второго пришествия не случилось. С небес спустился огнедышащий змей. Он выжег земную плоть, подчинил себе души страждущих, посеял всюду хаос. А потом скрылся в облаке пепла, даже не заботясь заметать следы...
Капитан откашлялся. Сложил руки на груди. Глянул на астрофизика; тот словно ждал, а может, просто тоже услышал Грешника.
- Майор...
Грешник обратил к говорившему глаза, полные скорби.
Астрофизик невольно осёкся, однако тут же взял себя в руки и заговорил ровным голосом:
- Кроваво-красный цвет Седны обусловлен тем, что её поверхность покрыта углеводородным осадком или толином, образованным из более простых органических соединений вследствие длительного воздействия ультрафиолетового излучения, - астрофизик перевёл взгляд на капитана. - Дело в физике, а вовсе не...
- Мы вас поняли, спасибо, - кивнул капитан.
Астрофизик облегчённо выдохнул - видимо он и впрямь расслышал обрывок фразы Грешника, а может весь монолог целиком.
- Толины, - подключился главный врач, - это органические вещества, линии поглощения которых обнаружены в спектрах многих ледяных тел внешней Солнечной системы. Как полагают, толины являются химическими предшественниками жизни.
Грешник хмыкнул.
- Жизни именно здесь больше не будет.
- Что вы такое говорите? - не понял доктор.
Капитан шагнул к Грешнику.
- Майор.
Грешник изобразил некое подобие стойки смирно.
- Вы сегодня слегка не в себе. Спишем это на общее переутомление. Я освобождаю вас от несения вахты, вплоть до схода с орбиты, - капитан обернулся; собравшиеся на мостике молчали. - Товарищи, наша миссия вступила в решающую стадию. Объявляю обратный отчёт. Старт к горизонту событий через двое стандартных суток. Попрошу членов экипажа не терять самообладания. Ваши навыки необходимы сейчас как никогда. Потому что от наших синхронизированных действий зависти судьба всей экспедиции, - последовала пауза. - Земля надеется на вас. И ждёт.
По мостику прокатился встревоженный шепот.
- Штурману, - продолжил капитан, - повторно рассчитать данные траектории полёта. У нас будет всего один шанс преодолеть горизонт событий. Ошибки недопустимы.
Штурман поднёс правую руку со сжатым кулаком к груди.
- Есть, капитан.
- Астрофизику - постоянно наблюдать за нарастанием гравитации. В случае критического изменения величин, незамедлительно докладывать мне лично.
Астрофизик кивнул.
Дальнейшие слова капитана сопровождались кивками и короткими репликами "есть, капитан".
- Пилотам провести тщательную диагностику силовой установки. Сисадминам протестировать бортовой компьютер и все нейронные системы корабля. Главному врачу расконсервировать противоперегрузочные ванны, настроить предохранительные клапаны ребризеров...
Подорогин слушал капитана, мысленно пребывая где-то далеко. Перед взором носились огненные шары. Они плясали на фоне коричневого планетоида и кричали детскими голосами: "Папа!.. Папа!.. Папа!.. Стой!" Они махали руками, строили рожицы, как никогда силились привлечь к себе внимание. Они хотели что-то сказать, но за всё время полёта Подорогин так и не понял, что именно. Точнее понял, но не поверил. Возможно, это был крест. Неспособность проникнуться чувствами мыслящих существ, которые на протяжении семнадцати с небольшим лет пытались предупредить горстку отважных космонавтов о смертельной опасности, что таится по ту сторону горизонта. Но что это за угроза? Действительно ли она существует? Или, может быть, всё наоборот, а шары лишь пытаются сбить с толку?!
"Так есть ли бог, или Грешник просто спятил, как и мы все, не сумев сохранить рассудок здравым вдали от дома?"
- Вы слышите меня?
Подорогин вздрогнул.
- Да-да, конечно!..
Капитан нахмурился.
- Почему вы летите на "Икаре"?
- Я... Я... - Подорогин тряхнул головой. - Потому что на Земле выбрали меня.
Капитан кивнул. Сказал шепотом так, чтобы слышал только Подорогин:
- В таком случае, не обманите их доверия. Пока Грешник не возьмёт себя в руки, под вашу ответственность попадает подведомственная ему служба контроля.
Подорогин приложил кулак к груди.
- Есть, капитан!
Капитан отошёл.
- Товарищи, а теперь попрошу всех вас заняться своими прямыми обязанностями. Вахтовый режим сохраняется, но, по возможности, старайтесь не засиживаться за личными делами, и всё свободное время посвящайте отдыху. Нас ждут непростые двое суток. Неопознанные горизонты. Возможно, боль... Я закончил. Спасибо.
Мостик постепенно пустел.
Подошёл Грешник.
- Он забыл добавить всего одно слово...
- Аминь, - кивнул Подорогин. - Это слово "аминь".
Подорогин лежал в противоперегрузочной ванне и прислушивался к пульсу в ушах. Казалось, в голове поселился маленький плотник. Он что-то строил, в угоду собственному желанию. На запросы носителя не отвечал. Только истошно колошматил киянкой по основанию черепа, всецело занятый собственным делом... А возможно, он кого-то звал - силился привлечь монотонным стуком внимание. Так матросы гибнущей подводной лодки выстукивают в необъятной пучине сигал SOS по внутренней обшивке судна.
"Спасите наши души!" - хотел закричать Подорогин, в так ходу мыслей, однако не проронил ни слова, потому что в зубах был зажат мундштук шланга, подающего кислородосодержащую смесь.
Дышать было тяжело - автономная установка системы жизнеобеспечения ванны, не шла ни в какое сравнение с внешними устройствами фильтрации воздуха "Икара". Подаваемая в лёгкие смесь газа отдавала резиной, раздражала гортань, провоцировала кашель. Маска, защищавшая глаза от стазиса, запотела изнутри, от чего чувство удушья только стократ возросло. Хотелось пошевелиться, оттянуть ремешок на затылке и просунуть пальцы под резину. Но повышенная гравитация вдавила тело в основание спинки, сковав движения. Изредка мышцы на руках и ногах сводила болезненная судорога, после чего конечности немели, - Подорогин мечтал об одном: выбраться из своего "саркофага", добраться до людей, придумавших его, и устроить самосуд. Страшный самосуд. Самое настоящее линчевание, с вилами, горящими в ночи факелами и пущенными по следам беглецов псами!
Масла в огонь подливал неугомонный плотник.
Этот маленький паразит, рубящий ход незнамо куда!
За последние двое суток гравитация увеличилась почти вдвое. Экипаж корабля походил на дождевых червей, брошенных на солнцепёке, в закупоренной железной банке - каких-то других аналогий у Подорогина не возникало. Мозг отказывался работать сносно, когда этого так требовали обстоятельства. Спина постоянно ныла: казалось, что на шею надели колодки, или посадили верхом ещё одного человека, который постоянно ерзает, не зная, как ещё усугубить муки. С конечностями и вовсе царила беда. Сосуды, по всей видимости, атрофировались за время полёта, отвыкли от земных нагрузок, утратили былую пропускную способность. Повышенная гравитация и вовсе устроила адское пекло, самый настоящий котёл, из которого невозможно выбраться! Постоянные отёки, спазмы, крики среди ночи... Корабельный лазарет был переполнен. И это в решающий момент. Когда до прыжка за грань остались какие-то двое суток. Точнее не осталось и их.