— И царей видела? — допытывался я.
— Царей пошто мне видать… Цари сами собой… А вот межевиков видала. В шубе да в фуражке с кокардой. Господа…
С детства межевики были для меня самыми учеными людьми, самыми почтенными. Их, конечно, возили на тройках, да и угощали на славу.
Как-то ранней зимой, по первому снегу, мы с Колей пошли в школу трактом через Кринки. Снегу было мало, и новой дороги по реке еще не проторили, по сторонам еловых веток не наставили.
Мы поднялись в гору, и вдруг позади себя услышали какой-то необычный звон. И верно, сосновый Борок будто ожил, он звенел и гудел и, казалось, приближался к нам. И вот из лесу вывернулось что-то огромное и необычное: упряжка не упряжка, зверь не зверь, будто большая серая птица снялась с земли и понеслась, звеня и насвистывая. Я даже вначале испугался: уж не Змей ли Горыныч, о котором как-то рассказывала бабушка? А потом, разглядев лошадей, крикнул:
— Межевик едет! Межеви-и-к!..
Сытые, сильные лошади — одна, высокая, в корню, две другие по бокам, составляли одно целое, они чем-то и впрямь напоминали большую, невиданную доселе птицу, и эта необычная серая птица, будто не касаясь-земли, неслась легко и свободно над заснеженным полем. Дуга над коренником блестела на солнце, звенела и пела.
«Вот он, межевик!» — радовался я.
Мы посторонились, уступая дорогу.
Поравнявшись с нами, тройка вдруг остановилась, и ямщик в тулупе, сидевший на козлах, спросил нас, как проехать в Осинов-городок.
— А ты, должно, межевика везешь? — спросил я и, указывая путь, махнул рукой за Кринки.
Предполагаемый нами межевик засмеялся, откинул полу черного длинношерстного тулупа и сказал мне:
— А ну, залезай, мужичок с ноготок, да показывай.
— И Колю возьмем?
— Конечно, не без него же, — ответил он.
На круглом улыбавшемся безусом лице блестело пенсне. Из жилета он достал часы на цепочке.
— Не запоздать бы, — сказал он ямщику и положил часы обратно в карман. — Семья-то большая? — обратился он ко мне.
— Не знаю, — смутился я.
— Как же это ты: мужичок, а не знаешь… Держись!
Ямщик хлестнул коренника кнутом, свистнул, и тройка опять сумасшедше понеслась по дороге. Стучали копыта лошадей, летели в стороны ошметки смерзшегося снега, бил в лицо упругий ветер, до боли в ушах звенели колокольцы. Мы с Колей, чтобы не выпасть, прижались к межевику. Я косил глаз и видел, как по сторонам теснились кусты, казалось, не мы ехали, а они, толпясь, стремительно убегали назад. Пылила снежная дорога, а тройка неслась с ухаба на ухаб, подбрасывая и укачивая нас.
Но вот ямщик осадил лошадей. Мы взглянули, а школу-то, оказывается, и проехали.
— Чего же вы молчали? — упрекнул нас ямщик.
— Поверни, пожалуйста, довезем ребят, — сказал ласково межевик. — Это я проглядел.
— Лишняя верста набежит, доктор.
— Так ты, дяденька, не межевой разве? — удивился я.
— Не межевой, к сожалению…
Тройка, обогнув школу, вытряхнула нас из саней у крыльца и тотчас же скрылась за поворотом. А в ушах все еще звенели колокольцы, с каждой минутой замирая, пока совсем не стихли.
В тот день в школе только и было разговору о тройке и неизвестном докторе. Все ходили около нас и выспрашивали, как да где мы увидели эту тройку, и кто нас усадил в сани, и о чем с нами говорил доктор. Всем хотелось побольше узнать, мы стали вдруг самыми известными людьми в школе.
На последнем уроке у нас было рисование на свободную тему. Я, конечно, стал рисовать тройку. Но тройка у меня не получалась. На чистом листе появлялся все тот же Урчал. Его я и запряг в сани. А потом принялся усаживать в сани доктора.
Рисуя, я прислушивался, о чем говорил учитель с третьеклассниками. А он, оказывается, им рассказывал о нашем докторе.
— Если на тройке и доктор, это не иначе, как сам Добряков.
— Он! Он! — закричал Виталейко и замахал руками. — У нас отец еле жив был. Свозили его в Устюг к Добрякову, тот от смерти его и выручил.
Так и решили третьеклассники, что проезжал на тройке не кто иной, как именно Добряков, самый известный и знаменитый в губернии хирург. А на тройке ехал потому, что очень торопился к больным, может, не один человек в тот день ждал его.
Я рисовал, но все прислушивался к учителю, о чем говорил он с третьеклассниками.
Михаил Рафаилович рассказывал о том, где учатся на докторов и сколько лет надо учиться и что профессия эта очень важная и нелегкая, потому и возят знаменитых докторов на тройках. Потом он достал из портфеля какую-то книжку и, раскрыв ее, прочитал:
— Эх, тройка! Птица-тройка, кто тебя выдумал?..