— Как я тебя толкнула! — кричала она. — Каково досталось?
Услужливый Виталейко притащил мне санки, спросил, поеду ли еще. Я, конечно, утвердительно кивнул головой. Виталейко должен знать, что я не трус. Только пусть Марфутка не подходит. Снова усевшись на санки, я взглянул вниз, и опять мне стало страшновато.
— Глаз не закрывай!
— Не закрою, — крикнул я и оттолкнулся ногой.
Снова засвистел в ушах тугой ветер. Грудь будто чем-то распирало. Вместе с санками меня также подбросило вверх, но я удержался, потом метнуло вниз, и я очутился на льду. И тотчас же понял, что скатился. На душе стало тепло и радостно, да так, что я, пожалуй, еще не прочь был скатиться.
Вечером пришла с работы Виталейкина мать, низенькая хлопотливая женщина. Напекла нам в маленькой печке, в горячей золе, полное блюдо картошки, и все мы с удовольствием ели ее. Мне подложила лишнюю картофелину.
— Ешь, ешь, ты ведь гость, — теребила меня за рукав Марфутка. — И ты нас угощал гостинцами, как же…
— Ну вот, давай поговорим, шкеты, — бросив на пол подшитый валенок, вдруг сказал Виталейкин отец.
— Сказывайте, чего принесли из училища, чему научились?
— Задали учить стих, — не задумываясь, ответил Виталейко. — Немного помню уж: «И пять ночей в Москве не спали…»
— Теперь, шкеты, и пяти мало, — перебил его отец.
— Теперь спать нам некогда. Потому, без Ленина… Скажем, взять меня. Сидел я в окопе? Сидел!
— Ты, Прокоп, все твердишь об одном и том же, — упрекнула мужа Виталейкина мать.
— Не так ты понимаешь политику, Маша. Об окопах мне забывать никак нельзя. Сама подумай-ко… Если б не Ленин — неизвестно, что и было бы со мной. Он спросил нас, как, мол, товарищи солдаты, будем жить: в окопах гнить или по домам идти? Ну, конечно, мы все подняли руки за мир. Неказистый, правда, получился вначале этот мир с немцем, да ведь не все сразу. Главное — надежда…
— Какая надежда, тятя?
— А такая… Идея, одним словом, — многозначительно ответил Прокоп и поднял над головой указательный палец. — Скажем, чем живет мужик? Хлебушком! Посеет полоску и ждет, надеется… А если шире взглянуть? Землю нам дали. Можно всходов ждать! Можно надеяться!.. Но вот как теперь будет с нашей надеждой? Меньшевики там разные, Троцкие… Они ведь против мира были, значит, шли против самого Ленина. Вот и опасаюсь, как бы не проспать.
— Тебя бы спросить для порядка…
— А что, Маша? Писать да расписываться в бумагах — рука не терпит, а совет верный дал бы. Потому уму-разуму я учился где? В окопах! Вся сила, шкеты, у мужика в руках…
Читать я научился довольно быстро и уже к зимним каникулам, кроме букваря, читал тоненькие книжки. А на другой год взялся и за толстые. Книг в школьной библиотеке было мало, все они умещались в одном застекленном старом шкафу. Шкаф этот стоял в пустой небольшой комнате рядом с квартирой учителя. Заведовал книгами сам Михаил Рафаилович и выдавал их не всем ученикам, а более прилежным. В число прилежных попал и я. Но книжки были тоненькие, мне их хватало на вечер, на два. За год я перечитал чуть не весь шкаф, а такие книжки, как про Илью Муромца, про купца Калашникова, брал по нескольку раз.
Читать я любил по вечерам.
Мать зажигала над столом лампу с большим железным кругом-абажуром, подсаживалась к столу с какой-нибудь работой — шила или пряла, а сама прислушивалась ко мне. Бабушка, сидя за люлькой, высвобождала из-под платка уши. Урчал, развалившись, лежал посреди пола у маленькой горячей печки-времянки. И когда вся компания была в сборе, я предупреждал, чтоб слушали внимательно.
— А то смотрите у меня…
— Ой, господи, всему ведь научился, — шептала похвально бабушка. — И строжит нас, как в училище.
А я, не теряя времени, уже уткнулся в книжку и стараюсь читать с выражением. Бабушка, удивленная и пораженная таким чудом, все еще что-то шепчет… Она шептала и в то же время боялась помешать мне. И Урчалу грозила кулаком, чтобы тот лежал тихо, не мешал.
Михаил Рафаилович берег книги. Когда ему возвращали их, он, осторожно перелистывая страницы, смотрел, не загнуты ли уголки. Если замечал какое-нибудь пятнышко, лишал провинившегося ученика права получать книги. Я очень боялся этого наказания и для книжек сделал из картонки папочку. Когда незнакомых мне книг в шкафу почти не осталось, стал просить учебники для старших классов, которые хранились тут же. Но и этого хватило ненадолго. Снова переворошил в горнице все свои книги. Как же я обрадовался давно мне знакомым сказкам братьев Гримм и «Лампе Алладина»! Сказки я теперь уже сам читал вслух бабушке, а потом она пересказывала их мне, как свои. Память у нее была замечательная…