Другими становились и кусты краснотала, тянувшиеся вдоль реки: сначала осень покрывала узкие, точно птичьи перышки, продолговатые листья позолотой, потом торопливо обрывала их и разбрасывала по взгорьям. И река становилась иной. На водной глади не было той небесной голубизны, как, скажем, в июне, река светилась уже холодным свинцовым блеском, и выглядела таинственно задумчивой. Такой будет она, пока по закрайкам не начнут прикрывать ее первые хрупкие забережники — наша мальчишечья радость… Зазвенит тогда под ногами лед, и нет ничего лучше, как бежать по этому звенящему полю…
Прошел уже месяц, как мы начали ходить в школу. Но я всегда теперь ждал воскресенья, чтобы снова пойти в село на пионерский сбор.
Однажды Михаил Рафаилович дал нам задание — выучить стихотворение. В нем говорилось о далеких мирах: о небе, о звездах, о таинственной Вселенной… Как-то не сразу все это укладывалось в голове.
«За ним посидишь, позубришь, — думал я. — А срок маленький — одно воскресенье. Как же быть со сбором? Не пропускать же?»
День стоял ненастный, уже всерьез начинало морозить. Я переписал стихотворение на бумажку и, свернув ее, сунул в карман.
— Куда тебя несет в этакую слепень? — наблюдая за моими сборами, недовольно ворчала бабушка. — И за реку, небось, не возят.
— Ничего, переберется. У пионеров, Семеновна, тоже дисциплина, — вступил в разговор отчим.
И я, конечно, пошел перебираться за реку.
Дорогой нет-нет да и вытащу из кармана листочек со «звездами Вселенной». На ходу прочитаю, и вроде все запоминается.
На Юг-реке уже появились первые легкие забережники. По середине реки, шурша, густо плыла свинцово-серая снежная кашица. Лодка у перевозчика обледенела. Люди, зябко ежась, стояли на берегу: ехать — не ехать.
— А ты куда, опеныш, в такой-то ледостав? — спросила с укором какая-то старуха и перекрестилась.
— Это, бабка, пионерия, их, видишь, ничего не держит, — взглянув на меня, пояснил перевозчик. — Ну, кто смелый на тот берег?
Смелыми оказались молодые парни, за ними сунулся и я: нельзя же сбор пропускать. Старуха не посмела. Оставшись на берегу, она крестилась и все ругала нас, несмышленышей.
И впрямь река коварная. Боязно и мне, а сижу в лодке, держусь за обледенелые скользкие края. Перевозчик стоит в носу лодки и багром ловко расчищает ото льда путь. А лед напирает и напирает…
Шуршит шуга о борта лодки, сжимает ее со всех сторон. Кряхтит старое суденышко, жалобно скрипят в руках парней уключины. Лодку все сносит и сносит вниз. Вон уже позади осталась и церковь. Почитай, на полверсты спустились ниже ее, а то и больше. Наконец-то лодка ткнулась носом о что-то твердое, и мы вылезли на береговой припай.
— А теперь лодку вверх поднимем, братцы. Тащите за веревку, — скомандовал перевозчик.
Пришлось и мне помогать, вместе со всеми лепиться по глинистому откосу.
Сбор наш в пионерской комнате начался вовремя. И собрались все. Так и должно быть: пионерия!
Марфутка сидела в классе на одном ряду, а я на другом. Почти что рядом, только группы разные. Марфутка, как и я, смешливая. Круглое личико ее точно солнышко горит, носик слегка вздернутый, а глаза веселые-веселые, как у Виталейка. Виталейко сам привел ее в школу и, подойдя ко мне, сказал:
— Сдаю тебе на попечение. Ежели кто будет обижать — заступись. Кликни Урчала, пусть штаны с задиры стянет, — и, повернувшись к сестре, добавил: — А ты, Марфуня, слушайся. Это парень свой. Поняла?
— Как не поняла, — шмыгнув носом, пропела Марфутка.
— Так вот… А я уезжаю на курсы, — сказал Виталейко уже не одним нам, а всему классу. — Вернусь, буду живые картины показывать.
— Живые? — удивился я. — И ходить, как люди, будут?
— Кто?
— Картины-то?
— Чудной ты. Если люди, значит, люди… Ходят они на ногах, значит, и у меня на картинах забегают…
За Марфуткой следить не требовалось. Она сама бойчее любого мальчишки была. А веселая какая! Только начнут девочки водить «Каравай», Марфутка тут как тут.