Я оглянулся и увидел на самой дальней парте Серегу. Он тоже посмотрел на меня и погрозил мне пальцем, должно, обиделся, что я не сохранил для него места.
«Так не все ли равно, Гриша тоже наш парень».
Я взглянул на Гришу. Он что-то записывал.
— Ты чего пишешь-то? Не велели ведь.
— Сам должен знать, надо тебе или не надо, — ответил он спокойно и снова склонился над тетрадкой.
В перемену мы ближе познакомились с Гришей.
Родом он с Пушмы. Есть, оказывается, такая река. Два года не учился: дома одна мать (отца убили в гражданскую), а детей много. Вот и затянулось дело с ученьем.
— А транспортир-то бери, — вновь залезая за парту, сказал Гриша.
— Как бери? — удивился я.
— Дарю. Пригодится.
— А я чего тебе? Карандаш разве?
— Самому нужен будет.
— У меня еще красный есть. Им малюю огонь да флаги. Урчала черным рисую… Бери, бери… рядом ведь теперь жить-то будем.
На другой перемене я осмотрел доску. Здесь и доска другая, чем-то покрыта сверху, будто резиной… Ну и доска — во всю стену. Внизу на гвоздике висела тряпка.
— Бахтияр, ты дежурный, — закричал я. — А тряпка-то у тебя сухая.
Серега вскочил с места.
— И впрямь ведь я, — пробасил он. — А ну, парняги, проветрим класс. Двигаем все в коридор! Ты открой форточку, а ты намочи тряпку, — потрясая кулачищами, командовал он. — Побыстрее выходите, парняги, не люблю повторять. Буду дежурить до тех пор, пока не приучу вас к порядку.
Школьная жизнь входила в свои берега.
Илья Фомич был человек примечательный во многих отношениях. Он учил нас всего один год, а как много мы узнали на его уроках! Рассказывал ли он о морях и океанах, об одуванчике или фиалке лесной — все было интересно.
На каждый урок он что-нибудь обязательно приносил с собой: то модель цветка, то штатив с пробирками, то минералы… Иногда приглашал кого-нибудь из учеников в помощники и называл их по-своему — «ассистентами». Больше всех в ассистентах ходил наш Серега Бахтияр. Другой раз принесет Серега географическую карту и, повесив ее на доску, спросит: доберетесь ли вы, мол, до тундры когда-нибудь, парняги?
— Если высоко вам, малость опущу тундру. А Колгуев вам не обязательно искать, за вас найду я, — и, словно учитель, указывает куда-то в Ледовитый океан. — Вот он, островок-от.
— А твоего еще нет?
— Будет и остров Бахтияра, — не задумываясь, отвечал Серега и уходил на свою «Камчатку».
Мы знали, что Серега собирается стать моряком, притом на Севере, и теперь он читал книги лишь про моряков, а в школе с упоением рассказывал нам об их беззаветной храбрости. Сидит, бывало, Серега на «Камчатке» и, размахивая руками, басит, собирая, вокруг себя слушателей. А слушателей у него всегда полно, все верят в его рассказы и, конечно же, верят в то, что Серега Бахтияр тоже будет храбрым моряком. А пока он главный ассистент у Ильи Фомича.
Илья Фомич, казалось, все умел, даже умел рисовать. Это с его легкой руки пошло по школе — разрисовывать обложки тетрадей. Как-то он принес на урок тетрадку ученика из седьмого класса и показал нам яркую, красочную обложку. Мы все так и ахнули. Она действительно была красива. Так сказал и сам Илья Фомич. А уж кто-кто, а наш Фомич в этом деле понимает.
— И нам можно так же? — спросил я.
— Если сумеете, конечно. Попробуйте.
И мы решили попробовать. Каждый старался украсить свои тетради как можно лучше. Я тоже не один вечер над ними пыхтел.
Раньше, бывало, я только приделывал рожки да хвостики к святым и еще рисовал своего Урчала. В школе-четырехлетке Михаил Рафаилович сам не был художником, но жена его, Лидия Георгиевна, рисовала хорошо. Ее рисунки, сделанные углем на больших листах картона, подолгу висели у нас в классе. А мы брали из коробки буквы и, сложив из них слово, которое подходило к рисунку, помещали его под ним. Это была как бы своеобразная игра.
Иногда Михаил Рафаилович приходил на последний урок и говорил:
— А теперь порисуем, — и пояснял нам: — Рисуйте на свободную тему, кто что видел…
Я любил эти уроки. Рисовал обычно нашего Рыжка, Урчала и еще солнце. Лошадь у нас была рыжей масти, и я ее закрашивал бурой краской. Урчала — черной. А солнце у меня было всегда большое и красное, как дно медного таза. Изображал и себя: на Рыжке я боронил, сидел, как положено, на лошади, а за бороной бежал Урчал. Над моей головой, висело солнце, и огненные нити тянулись к земле. Если изображал сенокосную пору, то рисовал телегу с сеном, если пахоту, то за плугом шел отчим, а я вел Рыжка за уздечку.
В эти годы я и дома рисовал много. Вернее, срисовывал. Увижу в газете или книге портрет какого-нибудь красного командира и начинаю переводить его на бумагу. Делал это так. Накладывал портрет на оконное стекло, а поверх — бумагу, и обводил карандашом контуры лица. Получалось вроде похоже. Особенно когда у того красного командира была папаха или же большие усы. По этим-то главным деталям и можно было понять, получился ли у меня портрет. Если нет усов, какой же, скажем, Буденный? Тогда уж начинай все сначала.