— Как же так? — он взял задачник и, сверяя условие задачи с Гришиным условием на доске, снова прошептал: — Так, так… Плюс на минус дает минус. Так и должно быть…
И, захлопнув задачник, кинул его на стол.
— Молодец, Бушмакин, твой верх!
Я думал, расстроится Павел Никифорович, а он, наоборот, стал веселее обычного, в глазах загорелся мальчишеский задор. Похлопывая ладонями, замазанными мелом, словно стряхивая с них белую пудру, он признался в своем поражении.
— Я-то считал…
И вдруг опять смутился. Снова взял задачник, раскрыл его на той самой странице, где была задача, посмотрел на нее через очки долгим взглядом и словно упавшим голосом сказал:
— Так оно и есть…
Мне почему-то стало жаль Павла Никифоровича.
На перемене все окружили Гришу.
— Как же ты учителя-то сумел прижать? — спросил тонкоголосый Деменька Цингер. — Вот бы мне…
— А зачем тебе это?
— Как зачем? Отметка…
— Не в отметке дело.
— Оно конечно. Только был ли ты уверен?
— Если я решу задачку, а утром проверю, всегда бываю уверен, — ответил Гриша и побежал на улицу.
— Везет парню, — бросил вслед, ему Цингер.
— Перестань ты! — крикнул я. — Дрожишь за книжкой, а что толку?
— Толк будет, — пропищал Деменька и полез за парту со вздохом. — Ой, ведь сейчас физика… Закон Архимеда… Тело, погруженное в жидкость…
Хотя я и страшился Павла Никифоровича, но больших неприятностей у меня не было.
Вспоминаю один нелепый случай.
Деменька Цингер писал круглыми аккуратными буквами, немного с наклоном вправо. Мне понравилось это, и я стал присматриваться к нему. Особенно заинтересовала меня буква «б». Он выводил ее как-то по-своему: сделает кружочек внизу и такой же кружочек завернет вверху. А почему бы мне так не писать? И в тетради по алгебре я столько навертел этих кружочков, что Павел Никифорович, наверное, за голову схватился. На поле моей тетрадки он написал эту букву так, как и надо было писать ее. И тут же внизу высмеял меня, приписав, что за накрученные колобки он снижает мне оценку.
Как только я увидел это в тетради, сразу сник, на глаза даже навернулись слезы. А ребята уже заметили их, подскочили:
— Заревел, заревел…
— За-ре-ве-ел, — тонюсенько пропел Цингер.
Тут уж я, действительно, пустился в слезы. Еще бы не зареветь: у Деменьки учитель не заметил «колобки», а мне сразу и отметку сбавил. Значит, Цингер-то у него любимчик. А тоже решает через пень-колоду. Трясунец…
Расталкивая ребят, тотчас же у нашей парты появился Серега.
— А кто моего парнягу обидел? Отметки? Пустяки все это. Пойду вот сам к Павлу Никифоровичу, пусть поставит тебе плюс на чистом листе. Плюс на минус что будет? Самоуничтожаются, парняга.
Все засмеялись. Одному мне лишь было не до смеха…
Прошло много лет, а я все вспоминаю уроки математики, думаю о них. Нередко можно услышать, что математикой нельзя увлечь всех учеников. Это, мол, не художественная литература. Может быть, в этом и есть доля правды. Но я в жизни встречался с другим учителем математики. Это было в Великом Устюге, когда я учился в педтехникуме. Математиком у нас был пожилой учитель Хохряков. Он так любил свой предмет, что забывал о конце урока и нередко проводил перемены в классе в окружении своих воспитанников. Каждый день он как бы приглашал нас к себе на праздник. Задачек нам в книжках не хватало. Учитель ходил на завод, что-то узнавал там, а по ночам составлял для нас свои задачи, писал их на отдельных листочках и клал в старенький потрепанный портфель. Учились мы в то время бригадным методом. У Николая Леонидовича был отдельный кабинет. В нем всегда толпились учащиеся разных курсов. Для каждого он находил свое «откровение», свой «ключик». Это было поразительно. Бывало, взглянет на тебя и своим тихим, несколько глуховатым голосом скажет:
— А вот эта задачка о производительности парового молота, думаю, подойдет вам. Вчера был на судоремонтном, специально подглядел, — и протянет тебе листочек.
На листочке — условие задачки и чертежик. И все написал сам учитель. Приходилось удивляться, как только он успевал.
С виду Николай Леонидович был невзрачным и казался несколько стеснительным человеком, даже рассеянным. Он, настолько был прост в обращении с нами, что мы, к сожалению, частенько этим злоупотребляли. Этой простоты, как теперь мне кажется, и не хватало Павлу Никифоровичу. Он стоял от нас как бы в отдалении. Не в этом ли разгадка споров о «любимых» предметах и «нелюбимых». Я думаю, что многое зависит от самого учителя, насколько он подпускает воспитанников к тайнам своей науки. Живет ли он вместе со всеми жизнью некоего кудесника, для которого каждая цифра звучит как песня? Именно таким кудесником и был этот простой и незаметный учитель Николай Леонидович Хохряков. Он учил нас и вместе с нами учился сам. Он чем-то походил на нашего Илью Фомича.