А Кланя вдруг да и возрази: «Не пойду, и все!»
— Кого же ждет-то еще? — заперешептывались бабы в деревне.
А Кланя знала, кого ждала.
Вскоре подкатил к Бессоловым Василий Овечкин. Когда-то работал он секретарем в сельсовете. Потом ушел в армию. Да так и остался в самой Москве. Собой красавец — черноволосый, кудрявый.
Все видела Кузьмовна из своей горенки, что происходит у Бессоловых.
За каких-нибудь полчаса к Кузьмовне сбежалась чуть не вся Купава: отсюда бессоловский двор как на ладони.
В небольшой горенке чисто и светло от гладко, выструганных стен. На стенах наклеены старинные лубочные картинки. На одной из них солдаты в синих мундирах выстроились с ружьями в руках. На другой они уже сражаются. На третьей — идут и бьют в барабаны. На окнах стоят в горшках бальзаметики — низкорослые, с жирными стеблями, цветы. Моя кума Катя, Кузьмовнина дочь, любила эти неприхотливые растения с алыми цветочками-колокольчиками, теплившимися слабыми огоньками все лето.
Я хожу от окна к окну, разглядываю, что делается на улице, и слушаю баб. Бабы все оживлены приездом жениха, они чего только и не наплетут, а плетут так ловко, что и не поверить никак нельзя.
— У Овечкина-то, слышь, в городе свой каменный дом о пяти этажах, — сказала одна.
— Счастье-то уготовано Клане…
Выхода жениха мы ждали долго, надо же его было хозяевам чаем напоить, поговорить о делах да поукладывать, что к чему. Дело не шуточное у Клани решалось.
Наконец вышел на крыльцо и жених, веселый и красивый. Вышел не один, а в окружении всей новой родни. Старик ловко стянул клещи хомута, старший сын Оля подтянул чересседельник. Все услужливы, радостны. Сваха в пестром полушалке юлой вертелась между женихом и родными невесты.
— Ну, бабоньки, скоро и свадьба, — не то с радостью, не то с грустью сказала Кузьмовна.
— Потопчем, бывало, половицы!..
Через несколько дней Кланя уезжала с Василием Овечкиным в Москву. Тогда уж вся Купава собралась на двор к Бессоловым. Каждый хотел что-то доброе сказать молодым на прощание, но удивительно, слова не слетали с бойких бабьих языков. Поднимая руки к груди, бабы вытирали кончиками платков глаза. Еще бы не горевать: прожить столько годов с такой девушкой и расставаться.
— Ведь помню, Клавушка, эдакую тебя запомнила, — сказала моя мать и опустила ладонь. — Не выше стола была… Счастья да удачи вам!
— Спасибо, — ответила Кланя и со всеми попрощалась. И мне руку подала.
— На Рыжке-то не быстро езди! — сказала она.
Мне вспомнился случай, когда в день затмения я вез Клаву из Нижнего поля и какой-то незнакомый возница решил нас обогнать. Но разве Рыжко уступит кому? Весь в пене прибежал он домой. Распрягая лошадь, я взглянул в глаза Рыжка. Почему-то они были грустные и тревожные. Или мне только показалось так?
— Он ведь старенький, — добавила Кланя.
— А бегает еще хорошо, — сказал я и наивно подумал: «Разве может Рыжко стареть?..» Я с малых лет видел его таким и считал, что он никогда не постареет.
В день отъезда Клани мне было очень грустно. Начну думать о чем-нибудь и опять вспомню, как Кланя подбирала за жнейкой овес в поле, ловко связывала горсти в снопы, как на лугу лопаткой точила мне косу, как разглядывала мои книжки… Да мало ли что вспомнилось в тот день. И катушка вспомнилась, и кружало на озере, и качели… Без Клавы не обходилось ни одно веселье в деревне. И вдруг — уезжает…
Это, как мне казалось, была первая для Купавы потеря…
Как-то осенью ко мне в Осинов-городок приехали отчим с матерью. Я был на улице: смотрю, они сидят в нашем тарантасе, а лошадь-то другая — серой масти и ростиком вроде поменьше.
Я подбежал к ней — и впрямь другая лошадь, не Рыжко.
— Не узнаешь? — спросил сумрачно отчим.
— Рыжко-то где?
— В земле зарыт наш Рыжушко, — с грустью сказала мать.
Меня словно кто ударил по голове.
— Как в земле? — еще не все понимая, вскрикнул я.
— Сгинул… Вечером был жив, а утром и не встал.
Я схватился за голову и заплакал.
Так уходило от меня детство…