Стародворье, деревня большая, как и Пожар, стояло рядом с Купавой. Народ там бывалый, начитанный. Из этой деревни вышли первые в волости коммунисты. Отсюда родом и Никитич, организатор первой коммуны, что в Шолге. Говорят, он сегодня приехал на собрание. В Стародворье и комсомольцы есть, и селькоры. Есть и такие мужички, которые мечтают о хуторской жизни. Кое-кто побывал в Германии, в плену. Эти больше молчат, а знают много. Одним словом, стародворцы — народ бывалый, за новое цепкий. Но когда разговор заходит о коммуне, тут с ними ухо держи востро.
Собрание проходило у десятника.
Двери в большую избу были распахнуты настежь. В избе полно людей, кое-кто даже стоял в сенях. Я решил пробраться ближе к столу. Мать, увидев меня, высвободила местечко на скамье рядом с собой. В избе было душно, жарко и дымно от табаку. Хозяйка дома уже не раз взывала к мужикам, чтобы те перестали курить, но они словно и не слышали ее, вертели и вертели цигарки. Бабы лишь отмахивались от дыму, не строжили мужиков, им, мужикам-то, тоже нелегко, может, табак и успокаивает их чуточку.
За столом, облокотившись, сидел пожилой учитель, рядом — молоденький черноглазый агроном. На углу стола — Никитич, черный, точно грач: волосы, усы, брови, полушубок — все черное. Он главный в коммуне. Но сегодня Никитич до поры до времени молчит. Говорят больше учитель да агроном. Учитель начинает свой разговор с преимуществ коллективного хозяйства перед единоличным. Говорит он медленно и внятно, постепенно пригибая на руке пальцы. Как преимущество — так и пригибает. Вскоре его пальцы слились в единый кулак.
— А вот, товарищ, обрисуй-ка бабам, откуда им молоко брать? — подает от заборки свой голос Степа Мелентьев и теребит бороду. — Верно я спросил, бабы?
— Верно, верно, молоко главное, — всполошились те.
— Молоко на ферме будут выдавать по списку, — ответил Никитич за учителя.
— По кринке или побольше дадите?
— По литру… Если желаешь больше — дадим и больше.
— Ушатами будут тебе носить, — крикнул кто-то из-под полатей, и в избе взорвался громкий смех.
Агроном, призывая к порядку, побренчал в колокольчик и тоже начал объяснять, как будут выдавать коммунарам молоко.
— А вот если гости приедут? — не отступал Степа Мелентьев. — Как тут быть? — и он кивнул головой в мою сторону. — Вот он явился, школяр, куда ему за молоком обращаться?
— Я же говорил вам, — начал опять агроном. — Молочная ферма обеспечивает всех… Так ведь? — и он, словно спрашивая, взглянул на меня.
— Так… — шепнул я утвердительно и, шепнув, вдруг понял, что пришла говорить моя очередь. — Молока будет вдоволь… всем хватит…
Мать, пораженная моей смелостью, толкнула меня в бок и словно в оправдание сказала:
— Ты-то чего лезешь? Не знают, что ли, без тебя люди? Чай, поопытнее.
Под общие улыбки собрания я смолк.
Встал Никитич. Распахнул свой черный бараний полушубок.
— Преимущества коммуны я покажу вам на нашем конкретном примере, — начал он.
Собрание стихло, даже мужики перестали вертеть свои цигарки: может, сегодня и решится их мужицкая судьба.
Однако в ту ночь в Стародворье ничего не решили. Степан Мелентьев своим вопросом о молоке так, и отодвинул собрание на второй день, будто предупредив этим всех, мужиков и баб, чтоб еще хорошенько подумали.
Дома о «коммунии» был свой разговор. Мать и бабушка идти в коммуну к Никитичу отказывались.
— Каждый день бегать к нему с кринкой за молоком? — удивилась бабушка. — У нас своя коровушка есть. Если уж тебе шибко приспичило, Лексей, иди один, выделим тебе барана, а корова нам с ребятами надлежит. По закону высудим… сама пойду… к мировому.
Отчим принялся разъяснять бабушке преимущества коллективного хозяйства.
— Ты стал, как Никитич, — упрекнула его мать.
— Долго ли — коротко ли, а придется, — уже увереннее продолжал отчим. — Подошло это время. Нет у мужика другого пути. Ты возьми в толк, как же мы с тобой вдвоем будем обрабатывать землю? Надо переходить к машинам. А на таких лоскутьях куда сунешься? — и, помолчав, добавил: — Все туда пойдем… попомни меня.
— И ты, что ли, заодно с Никитичем? — спросила бабушка.
— А как же врозь идти? Иду! И вас поведу за собой.
В спорах я всегда был на стороне отчима.
— Ты еще мал, — говорила мне мать. — Смотри-ка, на собрании вылез, злыдень. Да как это ты посмел?
— А зачем же, скажи, тогда их учат? — поддержал меня отчим. — Ведь он по науке, может, дальше самого Никитича видит. Зачем же молчать? Не-е-т, молчать не надо… Раз жизнь требует слова, надо говорить! Так и дальше действуй.