Зина взяла пахнущую краской газету и, вдруг чихнув, сказала:
— Пахнет-то от нее как…
— Это хороший запах… Понимаешь, журналистский. От всех газет свежих так пахнет. Вот почитай… и о тебе тут есть, как ты ясли на правильный путь наставляешь.
Зина, прочитав, вдруг вскочила и, схватив меня за плечи, начала трясти, кружить, приговаривая:
— Не так, не так… Не меня надо хвалить, а тетю Настю. Шутка ли — двадцать ребятишек…
— Обожди, напишем и о Насте, — отбивался я от Зины и, может, впервые подумал о том, какое ответственное дело мы с Петькой совершили. Зина вроде и не согласна с нами. А как встретит нашу статью Костюха? Как посмотрит на все это Груня-партийка?
И вдруг отчего-то стало тревожно на душе. Так ли мы написали с Петькой? Может, ошиблись в чем? Хотя сам редактор проверял. Сказал, что все на своем месте, с изюминкой. Ему-то можно поверить.
На следующий день мы с Петькой были точно именинники. По школе только и говорили о нас.
Деменька Цингер подошел ко мне и спросил:
— Зачем очерком-то назвали?
— Это не мы, а редактор.
За нас вступился Гриша Бушмакин.
— Очерк и коротеньким может быть. Тут все документально…
Я слушал и радовался, уж кто-кто, а Гриша на обе лопатки положит Цингера, он все знает, Гриша-то…
На уроке обществоведения Бирачев хвалил нас. Держа в руке свежую газету, он говорил:
— Вот как надо бороться за наши идеалы! Пером и словом надо клеймить недостатки. Теперь задумаются такие костюхи. Молодцы, ребята! Ставлю, вам за общественную работу самую высокую отметку.
В перемену ко мне подошел Серега Бахтияр, пожал руку.
— Жаль, мало годков-то… а то бы…
— А добавить с годик нельзя?
— К сожалению, не могу… Да скоро уж и в комсомол. Вы с Петькой — наш золотой резерв…
Зина каждый день вспоминала Антона Ивановича. Я видел, как она скучала по нему. Однажды вечером она опять попросила меня выбежать на крыльцо и посмотреть, не горит ли огонек в его комнате. Мне было жаль Зину, и я очень хотел, чтобы огонь горел в ее заветном окне. Однако и на этот раз оно было не освещено, и я вернулся ни с чем. Зина будто с укором взглянула на меня и устало опустилась на стул. Минуту-другую помолчав, чуть слышно спросила:
— А тебе нравится Антон Иванович? — и, заметив мое замешательство, добавила, будто стараясь помочь мне найти ответ: — Только скажи откровенно, как мы всегда с тобой говорим: да или нет.
— Если откровенно, нет, — выпалил я.
— Потому что он лысый?
— Не потому, что лысый. Он угрюмый, а я таких не люблю. У нас вон какой учитель Дмитрий Евгеньевич или Бирачев…
— Согласна… Это люди совсем-совсем разные, — и, отведя свои погрустневшие глаза в сторону, призналась: — Я вашего Евгеньевича не люблю. А отчего, и сама не знаю.
— А Антона Ивановича?
— Не только люблю — обожаю…
— А за что?
— Не знаю… Он хотя и старше меня, а сердцу ближе всех. Понимаешь, чувство во мне горит такое. Когда я знаю, что свет в окне, мне хочется петь, танцевать… Я тогда спокойна. Ведь он рядом, совсем, совсем рядышком. Ты, Аркашик, конечно, этого еще не можешь понять.
— А как это бывает? — спросил я и вдруг смутился, будто задал какой-то запретный для меня вопрос.
— Любовь-то? Я и сама не знаю как. Увижу его, и усталость разом пропадет. Хочется быть вместе, говорить, говорить… И, кажется, все уж переговорено, а все говорится…
— Неужели он любит говорить?
— Да еще как! — восторженно воскликнула Зина. — С ним и дорога кажется всегда коротка. Вот это и есть то самое чувство…
И, что-то вспоминая, она вдруг умолкла. Казалось, Зина вот-вот заплачет, то ли от нового прилива чувств, то ли оттого, что все еще нет огонька в окне Антона Ивановича.
Мне опять стало ее жаль, и я, как всегда в таких случаях, осуждал Тулупова, даже мысленно ругал его: как же он не замечает всего этого?
— Знаешь, как мы ехали с ним? — и Зина вдруг начала мне рассказывать, как она возвращалась в тот день из детских яслей.
Только вышла она от тети Насти, как Тулупов подкатил на лошади. Он возвращался с какого-то собрания. Лошадь — картинка! А сани-то какие! С ковром. Усадил он Зину в эти саночки, и понеслись. Дух захватило. Только выехали они за деревню, как на повороте сани опрокинулись. Тулупов не растерялся, он держал одной рукой за вожжи, а другой обнял Зину.
— И поцеловал, — призналась неожиданно Зина и весело засмеялась: — Как ехали, как прекрасно ехали! Никогда не забуду!
Теперь я не проходил мимо дома Чижа, чтоб не взглянуть на выбеленные до снежного блеска окна. Каждый раз, возвращаясь, я ждал случая обрадовать Зину и долго, к сожалению, этого не мог сделать.