До обеда все было хорошо. Мы наполняли просортированным чистым зерном мешки, таскали их в магазею и высыпали в большие отсеки, а Цингер тем временем ходил около машины, со знанием дела записывал что-то в тетрадь.
Обедать мы все вместе пошли в коммунарскую столовую.
В большой крестьянской избе стояло необычное оживление. Пахло квашеной капустой, щами.
— Ешьте, ребята, на здоровье, завтра кормить не будем, — сказала женщина в белом колпаке.
— Это почему же?
— Разбегаются из коммуны-то вашей…
Мы с недоумением переглянулись. Серега Бахтияр, нахмурившись, подошел к поварихе и баском сказал строго:
— Этакими словами не шутят, — и уже к нам: — Не слушайте, парняги, разные досужие сплетни…
Женщина в колпаке метнулась за перегородку и тотчас же возвратилась обратно с газетой в руках.
— «Головокружение от успехов», — полушепотом прочитал Бахтияр и, словно усомнившись, себя же самого и спросил: — Кто пишет-то?.. Сам ведь Сталин подписал…
Оставив тарелки с гороховицей, мы окружили нашего комсорга, который уже вслух читал статью. К нам примкнули сидевшие в избе мужики.
Женщина в колпаке, скрестив руки на груди, стояла посреди комнаты и шептала:
— Неустойка, видать, получилась…
— Как же сеять-то теперь будем? Семена-то свезли в общую кашу, — комкая в руках заячью шапку, недоумевая, сказал какой-то старик.
— Пока не паниковать, папаша, — ответил Серега и снова уткнулся в газету.
Два дня на уроках Бирачева шла бурная дискуссия о том, какой дорогой пойдет наша деревня. Бирачев так и назвал этот разговор «дискуссией». Непонятное слово мы опять записали в словарик, тут же слову дали свое толкование. А потом Бирачев взял мел и чертой разделил доску пополам; на одной половине написал заголовок о преимуществах колхозов, на другой — об обреченности мелкого крестьянского хозяйства.
Мы должны были высказать, как он подчеркнул, свои веские соображения. Я сидел на первой парте и первым вышел к доске. Высказав свои доводы, записал их. Потом стали выходить другие ребята и дополнять мои записи. Вскоре на доске и места не хватило. Бирачев, довольный, ходил по классу и улыбался: молодцы ребята, мозгуют, не отстают от жизни… И все было бы гладко, если б не Назарко Половник. Сын мельника Назарко, белолицый красавчик, вышел к доске и сказал, что лучше отрубов мужику не найти. Вначале все замерли. Потом вдруг так зашумели, что и понять ничего нельзя.
Звонкоголосый Половник махал длинными руками и что-то доказывал:
— Тятька говорил, тятька…
— Слушай тятьку, а думай сам.
— Тятька твой с помещиками был заодно.
— Половник тоже чуждый класс, — тихонько пропел Цингер.
И тут встал Гриша Бушмакин. Он переждал шум и не спеша начал возражать. Он сказал, что Назара рано еще относить к чуждому классу. Назар просто-напросто заблудился в политике. И Гриша стал рассказывать нам, как он понимает хуторские отруба. Это не новое, мол, дело на Руси. Еще Столыпин возился с этой дохлой затеей.
Умница наш Гриша. Говорит без книжки, а так толково, все в головах по порядку укладывает. Присмирел тут Назар. Верно говорит Гриша, какой политик Назарушко? И Серега наш Бахтияр мало читает, видит только одну свою мореходку. Вот Гриша — это политик.
Бирачев остановился у стола, тоже прислушивается к нему.
— Итак, резюмирую, — сказал Бирачев, когда Бушмакин закончил. — В чем ошибочность взглядов Назара Кутергина? Бушмакин правильно охарактеризовал столыпинщину. Стоит ли мертвеца поднимать на ноги?
— Долой его! — закричали мы хором.
Так и порешили всем классом: мертвеца больше не поднимать. Артель — это не отступление, а продолжение начатого дела. Коммуна не удалась, перейдем к артели.!
— На данном этапе это главный, стержневой вопрос, — закончил Бирачев дискуссию и призвал нас всеми силами поворачивать мужика на артельный путь. — Крепить артель — в этом смысл нашей сегодняшней жизни.
В ту же неделю ко мне приехал отчим. Приехал он на дровнях, на которых обычно ездили в лес за дровами.
— Выездные-то сани коммуна увезла, — с досадой сказал он. — Новенькие ошивочки и розвальни. Теперь вот на дровнях катаюсь и в мир, и в пир…
Из коммуны он, как это сделали многие в те дни, вышел.
— В артель записываться надо, — посоветовал я по-взрослому.
— Обожду пока, — сказал в раздумье отчим и, подбросив лошади клок сена, опять пожаловался: — Как и прокормимся с лошадушкой, не знаю. Сено-то все на вилах растрясли, на солому придется становить.
Я смотрел на его обросшее щетиной лицо и вспоминал о нашей недавней школьной дискуссии. На какой-то миг закралось сомнение: может, и прав Назарко?..